Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РРАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 37
ДОМ МАРИНЫ. РАССКАЗ НЯНИ
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

У камина, в комнате Бориса, сидели у огня несколько человек и, увидев меня, уже приготавливали мне место. Я поглядела на них страшно-острым, внимательным и одновременно широким взглядом и молча села у огня. Меня укрывали маминой бархатной шубой. Прекрасные лица всех нас были ярко освещены.

В комнате Бориса, часто и при мне, пели романсы и песни, и меж них — песню о Стеньке Разине, утопившем княжну. Мне — не знаю, но тонко чувствую почему, каждый раз при этой песне становилось горько, одиноко, оскорбительно, меня заливали тоска и негодование до самых краев сердца.

Я слушала, опустив голову над чашкой чая, веселые молодые мужские голоса, певшие так беспечно, так юно, так пошлоюно, как мне казалось, гибель персидской княжны от руки атамана Разина, — и мне мнилось, что они сами таковы, все, до единого — беспечны, грубы, поверхностны, через край налиты своим мужским правом, гордостью, спесью, каждый из них бросит в воду «княжну», как только «друзья» станут не его дороге с насмешкой…

Они пели. И мне казалось тогда, что это меня они топят, во мне все кипело и угасало, мне хотелось встать и сказать им, что я их презираю, но что-то горечью держало сжатым горло, в котором уж стоял и душил меня — клубок.

Борис часто бывал с товарищами. Но не товарищи восстанавливали его против меня, нет. Они были ко мне веселогалантны, внимательны, но эта внимательность была внешняя, как к жене друга. (Из них никто не был женат. А он был моложе их, ему было всего девятнадцать.)

Из среды этих чужих мне и ненужных людей выделялся Боря Бобылев, красивый юноша, друг Бориса с двенадцати лет. Сначала я как-то мало обратила на него внимания. Теперь оно рождалось и крепло в моем начавшемся одиночестве, в чувстве утраты Бориса, мне не подвластной.

Они были однолетки. У них было одно имя, одно отчество. И они были необычайно привязаны друг к другу. Среди их бесед часто упоминалось еще и третье имя, имя их общего друга по той же седьмой гимназии (на Страстной площади), наискось от Страстного женского монастыря, где учился и которую кончил и мой брат Андрей, — имя Коли Миронова. Шутливо он звался «Мироныч» (как Бобылев — «Бобылик»).

Он опаздывал в Университет, куда поступил на юридический. Его ждали из Сибири, где служил его отец. Бобылев был студент-химик, химией увлекался и часто возвращался к этому влечению в беседе. Я слушала молча, с чувством, что я старше его — вдвое. Мне только что минуло восемнадцать. Боря Бобылев был единственный из друзей моего Бори, кто, не застав его, не уходил, а дожидался, говоря со мною.

Я никогда не рассказывала ему о Борисе — ни о знакомстве нашем, ни о заграничной поездке, ничем не давала понять наших рушащихся отношений. Все фактическое — отсутствовало. Но я не могла играть в веселость. Грусть, одинокость, удержанный вздох были ясны. О них — и в молчании горело вокруг меня все. Вот в эту печаль вошел Боря Бобылев, как рыцарь, как брат, как нежнейший друг.

Он ни слова не говорил о своем отношении ко мне и не добивался понять мое. Он просто дышал моим воздухом, входил ко мне, как домой, просто радовался, что я есмь. И с каждой встречей мы все глубже погружались в эту радость общения, которому не искали имени.

"...Еще я знала из рассказов моего Бори, что «Бобылик» делал прыжки из третьего этажа и не раз пробовал разные лекарства и снадобья, с которыми ему приходилось иметь дело в занятиях по химии, рискуя желудком и головой — так, для пробы и интереса.

О каких свойствах это говорило? — я не знала, не расспрашивала. Что-то родное было в этом.

Кажется мне, что основное чувство мое к Боре Бобылеву — восхищение его пониманием, благодарность за то, что мне, тогда так трудно дышавшей, в каждый его приход становилось легче дышать.

Что я знала о нем? Что он живет отдельно от родителей, в комнатке в Кривоарбатском. Что у него есть отец, которого он любит, мать, которая не любит и не понимает его, своего старшего сына, все внимание отдавая младшему — Юрочке, подростку-спортсмену, снимающему телефонную трубку не со словами: «Я слушаю» или «Я у телефона» (как мы все говорили), а на иностранный лад возглашающему: «Аллоу!» (имитируя английское произношение)…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"