Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РРАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 37
ДОМ МАРИНЫ. РАССКАЗ НЯНИ
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Вечер. Глубокая шкатулка комнаты мягко освещена светом настольной лампы. В углах — тень. Смутно вижу широкую, скромную, покойную кровать, чинную. Над нею и над небольшим (вроде маминого, чудится) письменным столом — портреты в рамах, фотографии; может быть — дагерротипы, старинные, как были у мамы. (Маме было бы теперь сорок четыре года. Ирине Евгеньевне — пятьдесят один.).

Все в комнате идеально чисто, нигде ни пылинки, порядок в доме почти маниакальный, как я узнала поздней. Уютно и добро вводя меня в прошлое семьи и свое, времен девичества, мать Бориса показывает мне фотографии свои и детей с их рождения: большеглазых, величавых младенцев с тенью трагически-ранней интеллектуальности в рано обозначающихся чертах. Как они разны все и как чем-то сходны! Не оторвать глаз. Великолепен четырехлетний Сережа в глубоком кресле, в старинном костюмчике — тяжелоглазый, чуть свысока глядящий, чуть иронично — не ребенок, а перл!

Коля — темноглазый красавец в матросском костюме… Нет, в лице второго сына моей свекрови — самосознание и холодок. Что-то перебирают руки, женские, пожилые, маленькие, худые, как и она вся, они скользят по блестящим пластиночкам фотографий, сортируя их, быстро отодвигая иные. Я ловлю одну — большелобая девочка с туго завязанными — бант надо лбом — волосами. Печаль в светлых глазах; выражение несчастности.

— Это кто?
— Ах... — перебивая меня: — Марья Сергеевна. Вы ее видели, кажется. Мне тяжело о ней говорить. В семье, Ася, бывают такие случаи: неизвестно в кого рождаются или берут от родных все дурные черты. Я когда-нибудь вам расскажу...

Она тянет мне что-то явно другое, потому что ее нахмуренность, горькая, дала место умиленному воспоминательному восхищению, с которым борется в улыбке — грусть. И одно слово: «Володюшка...» Ясноглазое веселое личико, круглое, совсем маленького. — «Какой мальчик был...» — одними губами.

Я гляжу. Хвалю, сожалею — отдаю дань ее горю, чьей-то ушедшей во тьму, так радостно начавшейся жизни. Но я вся рушусь в другое лицо, не ушедшее! Оно здесь, в комнате через коридор, это восьмилетнее, как поясняет его мать, лицо Бориса, оно разительно то же, которое со всего разбегу льда, коньков, музыки врезалось в мое сердце и жизнь десятилетие спустя: величавостью взгляда напоминая самого старшего брата; спокойно, трагично-спокойно раскрыты мальчишеские, яркие, почти огромные в худобе лица глаза; горбинка, чуть обозначающаяся, тонкого носа с дышащими как на ветру ноздрями.

Надменный? Скорбный? Чем-то и беспощадный, недетский рот. Детский проборчик коротких, чинно подстриженных светлых волосиков; детская курточка нетеперешнего фасона; вышитый якорь. Вот какой он был семи-восьми лет, когда не отрывался от Мцыри! Тонкая шейка — лицо поднято, как цветок на стебле, и такая страшная грусть веет от золотого росчерка «Фотография Асикритова» (см. Примечание №11), что стою, онемев, забыв, где я, что я, кто со мной, еще раз и еще клянясь в верности этой встрече, этому человеку, перечеркнувшему мне все дотоле бывшее, все радости и печали встреч — и Нилендера, и Луиджи Леви и — несть им числа...

Но уют чинной комнаты, где шло отрочество Бориса, где мне рассказывает о себе его мать, тень в углах и свет на разложенных — складывает их — фотографиях возвращает меня к дню, к минуте, к обязанностям визита: и я слушаю рассказ доверяющей мне старой женщины, становящейся мне родной, — давние годы ее жизни в доме отца в костромских лесах, о встрече со щеголем-лицеистом, о их свадьбе и о ее горестях и слезах на хуторе средь степей Задонска-Воронежа, в нелюбимых и чуждых степях...

Я слушаю эту простую, чистую, женскую душу, уже вошедшую в тайну старости, мне неизвестную, и смотрю на фотографию молодой девушки в старинном платье, в старинной прическе; она облокотилась о высокий столик и смотрит на меня прямым взглядом Ирины Евгеньевны. Она ничего не знает о будущем — как не знаю я. Она еще только приехала из тех костромских лесов в Москву впервые, в Москву, где в Неопалимовском переулке живет десятилетняя Маня Мейн. Они, может быть, встретились где-нибудь в московской конке или в магазине, не заметив друг друга, и Ирина Клементьева (девичья фамилия матери Бориса) не знает, что младшая дочь Мани Мейн будет женой ее, Ирины, младшего сына, и эта дочь войдет в Иринину комнату и будет слушать, юная, повесть Ирининой юности...

Примечание №10:

…комната Сергея Николаевича, их отца… — Сергей Николаевич Трухачев (1852—1932, указ М. Смирновым), землевладелец, юрист, почетный мировой судья Задонского округа.

Имел 288 десятин земли, место его «экономии» — село Сенное Ксизовской волости Задонского уезда, в 12 верстах от почтовой станции Бестужево. Оставив службу, поселился в деревне Ярцевке Сенновской волости.

Примечание №11:

…«Фотография Асикритова»… — Речь идет о фотоателье Д. Асикритова на Тверской ул. в Москве.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Как таинственно все на земле, как волшебно... Вот Ирина Клементьева со своим женихом Сергеем Николаевичем Трухачевым, в модных нарядах тех дней — иллюстрация к тургеневскому роману!

Ничего не вижу сходного в этом щеголе — с его сыновьями, ничего не знаю, читаю последние главы книги: слушаю голос матери о трех взрослых ее сыновьях — о каждом тон отчетливо иной; с волненьем — через нее — вхожу в среду этих трех мужских душ, постигаю что-то, до сегодня совсем незнаемое…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"