Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РРАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 37
ДОМ МАРИНЫ. РАССКАЗ НЯНИ
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Она говорит о Сереже тоном восхищенья его ранним развитием — она еще в тех днях, когда им гордилась, но в розе ее счастья о нем оса тревоги и горя — о его болезни: он пьет. Коля: явное поощрение матери всему в нем — он умен, четок, горд, пробивает себе путь. И тепло сияют ее глаза, когда о Борисе, о младшем, она тихо произносит: «Мой Вениамин»... (см. Примечание №1)

Слушаю — и уже несчастна: постигаю всем существом, что она не знает своего сына, что ей — никаким образом не понять моих отношений с ним, моих мук о его закрытости и непонятности, ни моей страстной тоски о какой-то его обреченности!

Она, его родившая и вырастившая, о тайнах его души не имеет понятия. Ей показалось бы чьим-то злым вымыслом все, что меня в нем терзает... Как поверила бы она в тот один факт, что он оставил меня, беременную его сыном, ее внуком, — одну, в далекой стране, семнадцати лет, обидясь за резкое слово о его брате... (Мой рот нем.) Я уже полюбила его мать. И не буду второй осой во второй розе ее сердца...

Прыжком назад в только что забрезжившую мне радость тепла и уюта, с мамой ушедшую, — я греюсь о наше с ней сходство в отношении к Борису, от нее я только что услышала слово ласки, которым иногда зову ее сына: Борюшка. Так зовет его и она. Во взрыве нежности к ней за одинаковость этого обращения я хотела бы утопить всю тягость пережитого, сжечь о его свечу мотылька своей постоянной тоски.

И еще мне хочется спросить — броситься в спор — убедитьупросить-опровергнуть ее холод и отвержение дочери, этой трагической девушки, так вошедшей в мое сердце. В четырнадцать лет она ее поселила отдельно, платя за ее квартиру и стол... За что такая жестокость? Разве не тот же рок в дочерях, что в сыновьях? Но я чую, что мне рано говорить об этом. Подожду! К нам шла «Масейка» (см. Примечание №2), звала к чаю.

Странное, необъяснимое совпадение! В то время как началась и крепла моя дружба с моей бывшей «обидчицей» — матерью Бориса, — началось охлаждение в моих отношениях с ним. Чем вызвалось? — не знаю и по сей день. Что-то враждебное начало скользить между нами. Он становился моим обидчиком!

Ребенок, ради которого мы, врозь после первого расставанья, соединили наши жизни, который так тепло спаял нас в летние дни его ожидания, теперь, родившийся и на наших глазах растущий, только на часы и минуты любования им и умиления, интереса — вновь единил
нас.

Фон наших дней, шутливость, веселье еще в первой квартире в Предтеченском переулке — в этой, нами взятой за уют и старинность квартире — иссякли. С начавшейся семьей, во взрослых ролях мужа и жены, какая-то горечь пала на нас, на каждого — по-своему. Борис часто и надолго уходил — к товарищам? К матери? Его стали почти ежедневно навещать его друзья и друзья брата Николая Сергеевича: весельчак, гитарист, студент Зубков и еще один их общий товарищ, фамилия которого исчезла из моей памяти — написала и вспомнила — Макаревич!

То общее времяпрепровождение, в котором шли наши дни летом, теперь, с осени, — как-то само собой прекратилось. Юность, новизна, веселье стали прошлым. Словно вздох лег между нами. В Борисе скользили холод, жесткость.

Я помню, как вечером, зимой, я спускалась по крутой каменной мокрой и темной лесенке, ведущей в кухню. На мне было черное платье из бархата, круглая бриллиантовая брошь и кольцо с бриллиантом. Выйдя от тепла вечно горящего камина, я куталась в боа и дрожала от холода. Я шла сказать что-то об ужине. И вдруг — я остановилась на ступеньках, и у меня безумно забилось сердце: «Когда-нибудь, и это наверное, это более наверное, чем этот день, я буду лежать в точно таком же мраке и сырости, в полном мраке и под тремя аршинами земли!»

Рванув дверь, я громко крикнула прислуге приказание и, не входя в тепло освещенной кухни, держа длинное платье, как бы закусив удила, улыбаясь, побежала наверх.

Примечание №1:

…о младшем, она тихо произносит: «Мой Вениамин»... — Здесь АЦ изменяет память. Вениамином И. Е. Клементьева называла своего младшего сына Владимира Сергеевича Трухачева (р. 1894), рано умершего (см. Битюцкий В.И. Воронежская дворянка Анастасия Цветаева // Личный архив Г. К. Васильева).

Примечание №2:

«Масейка» — Мария Александровна Ошуркова, компаньонка матери Б. Трухачева, дочь купца из города Иваново-Вознесенска Владимирской губернии. Замужем не была.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Я постоянно жила на самом краю души. Это была лихорадка. Я тогда звала только слова, как: смерть, любовь, безнадежность. Мне не хватало воздуху. Жизнью всех вокруг были: спокойствие и обыденность. Моей жизнью были: нестерпимая красота — и смерть.

О всех я тогда могла бы сказать брезгливо: «Как они молоды... молоды... молоды...» (из моей книги «Дым, дым и дым», 1916.). Страницы моего дневника стали горьки. В них звучало негодование. Вспоминая Борисов ответ мне: «Прошлое? А что такое прошлое? Сломанная картонка!» — я писала: «Аплодирую Вам!…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"