Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РРАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 37
ДОМ МАРИНЫ. РАССКАЗ НЯНИ
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Боря отворяет дверь, пропуская меня — в переднюю — но я в тот же миг перестаю воспринимать его: он нацело вытесняется идущей мне навстречу небольшой худой женщиной, еще не старой — Борины глаза, Борин нос — и в протянутом навстречу — полусмущенном, полунежданном объятье вырываются у нее — потрясенно — слова:

— Ася! Да ведь вы же — девочка!

Смущена и я. Стою с заложенными (как взрослая!) волосами, в платье со шлейфом... все в совершенстве тут — в первый
раз!

В волнении, окунутом в застенчивость, в сложной смуте чувств, поправляя одной рукой взрослую свою прическу (мамина русая коса короной над пышностью моих русых волос, поднятых и заколотых), другой рукой придерживая шлейф черного бархатного платья, я вхожу с матерью Бориса в большую, многооконную комнату с длинным столом посредине.

В смятении знакомства, более года жданного, отвечая на вопросы, с кем-то еще здороваясь, я не заметила, как и куда исчез Борис (мгновенно, может быть, позабыв меня, он растворился в атмосфере родного дома, может быть, ходит большими шагами, насвистывая, по своей бывшей мальчишьей комнате или уже уткнулся в распахнутый том Шопенгауэра? Брема? В то увлекательное ему путешествие Свен Гедина, которым нас, девочек, мучили семь лет назад в пансионе Бринк?), — одним страданием меньше! Не успела вспыхнуть тоской об оставленности еще раз!

Еле успевая отвечать на вопросы Ирины Евгеньевны и ее, с ней давно живущей подруги — Марии Александровны, столь противоположных друг другу наружностью, что я то и дело подымала лицо — к одной и повертывала его на уровне своего роста — к другой. Спасибо им за это бросившееся мне навстречу внимание, в котором я, не осознав ухода Бориса, не ощутив странности этого одиночества первых же минут в его доме, уже плыла по чьему-то доброму и ласковому отношению, в коем — это сердцем моим отмечалось — была нота виновности передо мной, запоздалой раскаянности за небрежение мной до сих пор.

Теперь думаю: что означал уход Бориса? Привычно-мужскую (плюс юношеская неопытность) небрежность?

Ирина Евгеньевна: продолговатое, худощавое лицо, темно-синие (темней сыновних) глаза, честно, прямо глядящие. Некоторая строгость рта, в улыбке мягчавшего, строгость в тугом зачесе назад ото лба волос, темно-русых с проседью. Ее лицо — на уровне моего.

Мария Александровна: круглое худое лицо, широкий разрез глаз, голубых, сейчас приветливых, где-то в глубине тоже строгих; правильность черт; помнится, бо.льшая седина, чем у ее подруги. Ее лицо смотрит на меня с высоты ее роста, взгляд изучает меня и удовлетворен изученным.

Что единит этих женщин? Наряд. Он подчеркнуто скромен — темные юбки и английские кофточки (немного поздней я узнала, что их совместная жизнь вызвана их общей философией: толстовством). Свободная от уз семейственности, независимая экономически, имея небольшие деньги по наследству, Мария Александровна, встретив сходность взглядов в многодетной, несущей иго семьи Ирине Евгеньевне, вошла подругой в ее дом, стала членом семьи, помогала растить детей и вести хозяйство.

Дети — трое сыновей и дочь, сорванцы, платили неблагодарностью, дерзкими шалостями. Их отец, муж Ирины Евгеньевны, вел себя с подругой жены почти открыто-враждебно, насмешливо, иронично ко второму в доме экземпляру издания своей жены; обе женщины нерушимо хранили дружбу, стойко неся трудности семейной жизни и окружающих их характеров, как порученное им жизнью — дело. Помню, как этот рассказ мой заинтересовал Марину, как она слушала и расспрашивала, как входила во все подробности моих наблюдений над моей новой семьей. И меня спрашивали о сестре, издавшей уже две книги стихов.

В тот же ли раз, нет — наверное, во второй — я сижу вдвоем у Ирины Евгеньевны, в ее комнате — налево по широкому коридору (далее — комната Марии Александровны, «Масейки», как звали ее в детстве Коля, Боря, Маруся; Сережа, первенец, старше их на несколько лет), может быть, комната Сергея Николаевича, их отца, кладовая и кухня в самом конце коридора — расположение их ускользает из памяти. Знаю, что Боря и Николай Сергеевич живут по другую сторону коридора. Там же ли комната Сергея Сергеевича (см. Примечание №10)? Его в Москве нет. Он почему-то в Воронеже лечится, недалеко от хутора отца.

"...Обед. Мы сидим за столом, рядом со мной Борис, чин чином, я весела, — игра, на глазах старших, в «молодое счастье», презренье всех трудностей пережитых, блеск пылающей простоты ролей. Кто сказал, что все так стремительно-сложно, перепутанно и мучительно — не расплести узлов? Все в совершенстве — просто сегодня: я — молодая мать и жена, мы рассказываем о нашем сыне, мать Бориса приедет на днях в гости к внуку, летом все поедем на хутор к отцу.

Напротив нас через стол — брат. Вместо синих глаз — льдинки пенсне, за ними острый взгляд, карий; вместо золотой пышности волосяной — четкая подстриженность русых волос. Те же резкие ноздри, прямой нос (короче). Та же высота лба и внезапное сходство в улыбке. Он впадает в наш рассказ об Андрюше — он бывает у нас, видит его, подтверждает раннюю красоту черт. Лица двух пожилых женщин тают в умилении и заинтересованности, в предвкушении свидания.

Все очень просто и ясно на свете. Блюдо сменяет блюдо, ловкие руки горничной приносят-уносят, хозяйст-венные приказания отдаются в заведенном порядке гуманного тона, в почти равенстве «господ» и «прислуг» толстовских, раз и навсегда принятых установок. От сладкого вина (хоть я только одну рюмку себе позволила — больше нельзя, кормлю) — чуть шумит голова, затейливый десерт (поданный самой поварихой Пашей, пожилой — царство пожилых женщин, мне так мало ведомое!) — упоительно прохлаждает, и куда-то летит день, час за часом, я волнуюсь, запаздывая к кормлению, — и я это все повторю Марине, получая взамен — ее жизнь…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"