Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 35
РОЖДЕНИЕ СЫНА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Ночь. Белизна, чистота, тишина. Я хожу по своей комнате, дивясь на толщину оконных амбразур, на больничный халат на мне, вспоминаю прощальный взгляд, который мне бросил Борис, — он не кончился, он длится, он — со мной. Я хожу в промежутке между схватками, они редки и не очень длинны, и их можно терпеть.

Когда они начинаются, замираю, облокотясь обо что-нибудь в той позе, как меня застало, и пережидаю, пока мученье пройдет. Тяжелее схваток, которые я терплю, потому что они неизбежны, — одиночество, которого могло не быть. Дрожь продолжается. Может быть, это не только волнение, а и холод — высоких два окна раскрыты в ночь (в сад?), и оттуда шелест и холод. А на мне сверх рубашки один летний халат.

Но вот начинаются крики в одиночной палате напротив моей, через узкий проход. Подымается суета, беготня, мелькают белые халаты, раздаются приказания, а крики растут — и становятся почти беспрерывны. Вот тогда меня начинает трясти озноб. Как мучается женщина! (Сочувствие.) Вот так и ты будешь мучиться! (Страх за себя.) Наконец, я не могу больше выносить эти крики. Они нечеловеческие. Это — вой. Я нажимаю кнопку звонка. Долго — никого. На повторный приходит няня. — Вы не слушайте! — говорит она на мой вопрос, — у ней седьмой ребенок, прирост последа — вот и кричит!

Но вскоре ко мне входит другая женщина в белом, наливает мне в мензурку капель. Пахнет валерьянкой.

— Выпейте! И зачем вы все ходите? Силы надо беречь, вам же долго еще!
— Мне так легче... — малодушно, просительно: — Неужели я так буду кричать, как она?
— А зачем? Покричите немного — и все... У ней — тяжкие роды...

Ночь идет. Как бесконечно долги часы! Это уже не одна ночь, их несколько, одна за другой. Первая была, когда было еще легко и тихо. Потом — крики ее (и мои схватки длинней). Светало. Потом — холоднее, вой ее и моя усталость ходить. Труднее пережидать схватки. Потом стало светло. Сколько я здесь? Очень уже давно (я так изучила комнату — кровать, кушетка (какой-то особенной формы) — комод — умывальник, дорожка ковра — и опять кровать, кушетка, комод, умывальник — и так медленный круговорот без конца.

Который сейчас час? Что делает сейчас Боря? Не спит. Ласкает щенка? Читает, может быть. Устюша спит... Схватки становятся больнее — длиннее. Это похоже на то, как когда медведю дают, в лесу оставляют приманкой, сало, а в нем пружина — и когда сало тает там, пружина освобождается и начинает распирать медведя. Гады — охотники! Бедный медведь!

Но схватки похожи только на это, больше ни на что. Когда становится трудно, я говорю себе, что медведю — трудней — он погибает, я — нет. И его пружина мучает, чтобы он умер, а у меня схватки — чтобы родился ребенок. Крики, вой и суета в палате напротив стали еще сильней — как ужасно!.. Но о чем бы я ни думала — я помню, что ни одной мысли о моей смерти родами у меня не было. Сколько их было за всю беременность! Родами — их смело.

Я не вспоминала ни д-ра Чайковского, в начале зимы настаивавшего на аборте, ни Холмогорова, еще месяц назад говорившего, что надо искусственно вызвать роды, потерять ребенка, спасти себя. Мой материнский инстинкт и в девическом семнадцатилетнем теле говорил мне — нет. Теперь — меня волновал только вопрос, когда же я начну кричать? (Несомненно же будет больней, чем сейчас. Когда же я начну?) Теперь я только стонала — вполголоса, помогая схватке. Это была ласка себе, помощь ей. Так хотелось притулиться к чему-то...

Не могу ходить больше. Ложусь на кровать. Беготня, голоса напротив вспыхивают, как костер. Крик растет, раздирает дом, вылетает в сад, обрывается. Слушаю: одни их голоса; она смолкла. Неужели она... И вдруг дом разрезает надвое удивительным тонким криком, жалобным, царапающим, несмелым...

"...Роды длились чуть больше, чем девять часов. Чудное летнее утро.

Серебряно шелестят за окнами палаты деревья густым шелестом, полосы солнца перерезают прохладный колодец комнаты, на высоком потолке — синеватая тень.

Дали ли мне спать до того, как в первый раз поднесли мне к груди моего сына?

Или только все уговаривали пить, когда вошел ко мне Борис?

Все тонет в этой синеватой тени памяти, в счастливом шелесте того утра.

В том блаженном освобождении от мук ночи все тянуло дремать.

Не забыть сказать Драконне, что она так правильно описала миг рождения ребенка — внезапность отдохновения вслед за последним, уже безболезненным выскальзыванием (когда уже прошла головка?). Но ведь плечи — не уже? Должно быть, сжимаются... снова на миг — сплю...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"