Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 35
РОЖДЕНИЕ СЫНА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Я пораженно рассматривала гладкую, как запотевшее зеркало, внутренность обеих половин, украшенных узором орехов, изюмин и разноцветной вязью цукатов. Я ничего не понимала. Концом косаря я кромсала туго не поддающуюся массу и совала себе в рот, пробуя: оно было упоительно сладко, душисто и сложно по вкусу, но жеванью — не поддавалось. Борис, видимо, раньше меня это проделав, выплевывал тщету эксперимента в кухонное ведро.

— Стойте! — сказал он. — Я придумал! Работайте над одной половиной, я — над другой: вынимайте оттуда цукаты и все прочее, кромсайте чем попало эту адскую штуку, это инфернальное произведение, эту демонскую издевку Молоховца! Я буду это рвать пальцами! Смеясь «горьким смехом», мы принялись за работу.
— У нас постоянно бывали пудинги в Трехпрудном, — говорила я смущенно и огорченно, — но...
— Вы хотите сказать, что такого пудинга вы никогда — да! — такого пудинга не было на земле с начала мира, даже в эру, когда одни ихтиозавры и — стойте! Идея! — Борис нагнулся под стол, где бродил, как и мы, прервав свое возбуждение, наш молодой друг (странно — я не помню его имени). — На! — и кусок «пудинга» полетел на пол.

Щенок подошел, но, может быть, обжегшись, фыркнул и сел над ним, видимо, сторожа остывание. Борис зорко следил за псом.

— Если он не тронет это сатанинское блюдо — значит, это благородная собака! В эту минуту щенок хапнул остывший кусок и, помяв, проглотил. Мне почему-то стало легче.
— Видите! — сказала я. — Значит, вкусно! Это только наши зубы не могут.
— Я не хочу больше глядеть на эту собаку! — сказал Борис. — В ней соединились все дурные качества, которые существуют на свете! Она в союзе с этим пирогом! Если б она сосала его, как мы пробовали, — это бы еще полбеды! Но она проглотила...
— Боря! Смотрите!

Пес, подойдя к брошенному мною второму куску, внимательно его нюхал, облизывал. Тянул носом, попробовал лапой и вдруг — отошел...

— Я был прав! Это благородная собака! — восхищенно сказал Борис.

Теперь обе половины пудинга, из которых мы вынули все содержимое, являли подобие неких сот. Борис сбросил его в кухонное ведро, и мы принялись поедать кучу вынутого, политую сабайоном.

Я откидывала на тарелочку — Устюше. Она пришла вечером и, узнав о случившемся, бросилась к ведру, всплеснула руками:

— И мне-то ничуточки не оставили! — В ее голосе было презрение.
— Дорогая Устюша! — говорил (с жестами Плевако или Кони, см. Примечание №1) Борис, встав перед ней в позу. — Пес не ел! Ничтожное существо с хвостом отвергло то бесславное кушанье! А вы хотите, чтобы мы позволили есть это (жест в сторону помойного ведра) нашей уважаемой домоправительнице!

Устюша не слушала. Она кричала свое:

— Столько добра испортили! Да как же так вы... Затем она кинулась к полке, где стояли мешки с мукой и крупой.
— Вот и видно, что господа! Толку нету! — раздался ее гневный окрик. — Мука-то белая целехонька! Из чего же вы пудинг-то пекли? Эх вы. Из крахмала, картофельного...
— Точь-в-точь! — восхищался Борис. — Именно, именно! — Этими словами выражал презрение своим близким дед из «Детства» Горького (см. Примечание №2), именно так: «Эх вы», — только дед для выразительности добавлял к сему изречению еще неподражаемую букву «и», которая шла в бесконечность...

С этими словами он ставил перед не утихавшей Устюшей тарелку с сабайоном в цукатах.

Примечание №1:

Известные широкой публике юристы-ораторы того времени.

Примечание №2:

…дед из «Детства» Горького. — Речь идет о дедушке писателя, старшине нижегородского красильного цеха В. В. Каширине (ум. 1887). У него Алеша Пешков жил вместе с матерью в 1871—1872 гг. Те годы стали основой автобиографической повести М. Горького «Детство».

Примечание из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Из ящика маминого письменного столика я вынула и держу в руках тонкий карандашный рисунок: женщина в старинном наряде с прялкой в маленькой нежной руке. Сбоку внизу — надпись косым красивым старательным почерком: «На память Асе от Миши Монахова. Таруса. 1907 год».

...И будто живой этот профиль точеный и кружева рукава... Тихо, я одна. Может быть, в первый раз я гляжу в этот подарок, за пять лет. Я никогда не увижу ни Мишу, ни Гарю. Какой-то подсчет странный — юности. Может быть, я скоро умру?

Как он хорошо рисовал! Если б учился... Работает где-нибудь конюхом — сторожем, как отец. А в профиле женщины на рисунке сходство с профилем самого Миши. Тихий был — не такой, как Дубец. Тот...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"