Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 43
СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ. ДАЧА В КРАСКОВЕ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ. БЕДА С МИРОНОВЫМ. ОТЪЕЗД В МОСКВУ. У ДРАКОННЫ. В ЛОСИНООСТРОВСКОМ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

Я гляжу в лицо Миронову, крепче берусь за веревку качелей, ступней став на землю, останавливаю качанье — встать. Что-то: стук? звук? заставляет меня обернуться — лицо Миронова уже повернуто к дому: с крыльца, быстро на нас взглянув, сходит Борис. Он бледен. Он идет каким-то не своим шагом, минуя издалека нас, стремительно, молча. Он все понял, и он…

— Николай Николаевич, идите за ним! Не оставляйте его ни на минуту! Будьте с ним!

Миронов — молча взглянув и кивнув мне, без единого слова уходит, крупно ступая, перерезая садиком путь Борису. Теперь они идут, продолжая Борисов путь к калитке, — подошли — я голосов не слышу — вышли — шаги стихают.

Я стою, все еще держа веревку качелей. В вечереющем небе — звезда.

— Ася (голос Маруси), к вам приехал знакомый! (Подходя ближе, тихо.) Высокий, с большой бородой. Блондин... Но уж за ней выходил в садик второй муж Драконны, Владимир Аввакумович, Володя.

— Здравствуйте, Ася! Лидия Александровна о вас беспокоится. Она просила меня съездить, узнать, что у вас, почему вы здесь, что там произошло в этом Воронеже — в общем, вы ее знаете! — Рукопожатие. Маруся уходит в дом, а я рассказываю Володе о событиях в Ярцевке. Затем я показываю ему дачу, говорим о Борисе, о будущем — я с ним откровенна. Он много моложе Драконны, но он такой чинный и взрослый и так через нее уже привык к нам с Мариной, что — родной.

Маруся зовет пить чай, Соня ведет за ручку Андрюшу, ему завтра — год. Он очень хорош, и Володя по-мужски, немного медвежевато, любуется им, попыхивая — мне помнится, в его рту — трубка. Володя уже давно у нас, он сейчас уедет, и я снова войду в круг тех вещей, из которых меня его приезд вывел, вернув в еще девические годы. Только на дне тлеет тревога о Борисе и Миронове, не возвращающихся. Володино присутствие помогало и укрепляло меня.

Стук двери, кто-то идет. Незнакомый голос, незнакомый человек.

— Тут живут Трухачевы? Дача — он называет номер — идите скорей, прислали! Анастасию Ивановну, что ли! Там в трактире Миронов какой-то умирает... Маруся нам вслед кричит что-то, чтоб не верили — выдумывают они там с Борисом — а мы с Володей шагаем за человеком, бежим.

Во дворе трактира, на земле, под большим деревом лежит Миронов. Глаза закрыты, лицо безжизненно-бледно, а над ним, на корточках, полунагибаясь к нему, Борис, и по его лицу — он пьян — бродит пристальное выражение осматривания, губы змеятся в улыбке. Таким я вижу его в первый раз.

Володя стал на колено, щупает пульс Миронова. Что-то делает с его головой, ее перекладывая, она безвольно движется в его руках, как неживая. Смотрит зрачки?

Руку в карман пиджака, внутренний.

— Так. Шприц, к счастью, есть! Нужно немедленно сделать впрыскивание камфары! — Повелительно обращаясь к нам, обступившим: — Сходите в аптеку! — он пишет рецепт: — Только бегом!

— Аптека — далеко! — чей-то голос. — Разве туда добежишь! Туда, небось, версты...

— Велосипед есть у кого-нибудь?

Володин высокий рост, властный голос. Ясно, что врач. Кто-то робко:

— Съезжу. Давайте! У меня тут у приятеля — велосипед.

Дальше — я перестаю помнить. Тут же ли перенесли Миронова на дачу? Сколько еще у нас был Володя? Помню, что он не раз взглядывал на часы.

Миронова положили в чьей-то — Николая Сергеевича? — комнате, на полу, на матрац, и Володя велел мне сидеть над ним, пока не придет в себя, и через каждый час, по часам вливать ему в рот по чайной ложке крепкого черного кофе. Коля, как я мысленно назвала его, был теперь уже не так бледен.

— А теперь слушайте, Ася! — сказал мне Володя. — Вы завтра возьмете кормилицу и ребенка и уедете от них обоих, иначе… Вы понимаете? Это — от имени Лиды и моего. Уедете! На три месяца. Через три месяца дадите им ответ, с кем будете из них! Обещаете?

— Обещаю!

Борис сидел в своей комнате на полу и стрелял из маленького пистолета — в потолок. Не было ли дома брата, чтобы взять у него пистолет?

Володя уехал.

"...Мы стоим и смотрим, как по наклонной тропинке летит, исчезает из глаз, велосипедист. Володя опять стоит на коленях у недвижного тела Миронова, снова ощупывает пульс. Покачал головой.

Борис ловит это движенье, наклоняется ниже над другом, его улыбка — страдальческая гримаса. Володя не говорит ему ничего. Я стою в какой-то приостановке чувств. Я — зрение. Велосипедист исчез. Я — молюсь? Время остановилось.

Оно стало страданьем, когда показавшийся вдали велосипедист — едет так бесконечно медленно!

(Хоть и работает ногами изо всех человеческих сил, всем желаньем помочь товарищу, выпившему больше, чем можно.)

Руки так нестерпимо медлят, передавая рукам камфару. В руках Володи столбик шприца наполняется лекарством так медленно, что я отворачиваю глаза.

Но когда игла вошла в белую руку Миронова у завернутого выше локтя рукава и Володя, не вставая с колен, переждав, щупает третий раз пульс, удовлетворенно вздохнув, качает головой не в сторону лежащего пациента — время начинает лететь с головокружительной скоростью в круговороте решений, болей и осознаний...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Я сдалась без борьбы, крупно перечеркнув, до поры, чувства. Потрясение последних часов привело меня к тому же исходу — тупику? распутью? — о котором сказал Владимир Аввакумович. Срыв Миронова с пути, на который мы было встали, он и я, за минуту до того, как мы увидали Бориса, мимо нас уходящего; его, Миронова, отчаяние, одолевшее стройность его рыцарственной любви ко мне; это вино, выпитое в час, требовавший высочайшей трезвости, овладения не одним собой — осознания будущего, готовности, если надо, ждать и терпеть еще, — увело его от меня, провело линию раздела между им и мной, переложив всю трезвость, все овладение — на одну меня...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"