Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 43
СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ. ДАЧА В КРАСКОВЕ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ. БЕДА С МИРОНОВЫМ. ОТЪЕЗД В МОСКВУ. У ДРАКОННЫ. В ЛОСИНООСТРОВСКОМ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

В это время приходит письмо от папы (см. Примечание №4), оповещенного нами о переезде, он собирается нас навестить. Он живет под Клином, в семье знакомого профессора, у них на пансионе.

В назначенный день мы встречаем его, торжественно знакомим с нашей дачей — сетью перегородок, делящих ее на комнаты. Не желая его огорчать чуждой ему, для него осудительной историей с Ярцевкой, мы говорим, что там было слишком жарко.

— Да, степные места... — уютно соглашается папа. — Помню, я в молодости как-то заехал…

Мы слушаем его добродушный рассказ. Пьем чай.

— Папа, а где Лёра?!

— В Англии, голубка.

— В стране ее бонны, старушки мисс Шпейер? Как интересно…

— Ездит, осматривает, побывала в Британском музее...

Пишет, что очень довольна поездкой.

— А Андрей?
— Андрюша предпринял поездку по Европе. Хочет многое увидать.
— Все разлетелись! Марина в восторге от Коктебеля...

А как ты, папа, устроился? Хоть отдыхаешь немного?

— Отлично. Семья дружная, сын — студент. Сообщение удобное, стол — простой и здоровый. Работаю над подбором материалов к задуманной книге... , Николай Сергеевич вежливо и почтительно спрашивает о теме: папа оживляется, глаза его добро глядят на нас сквозь очки; он рассказывает о древнеримских храмах, об их архитектуре. Он будет писать о них. Из Андрюшиной комнаты — кряхтенье, плач.

— А-а, крестник проснулся... — откликается папа и встает, — ну пойдемте к нему, поглядим, как он вырос…

Соня, взволнованная присутствием папы, спешит надеть питомцу его первый мальчишеский костюмчик — штанишки и курточку. Расчесала золотистые волосики — наполеоновским мысом на лоб.

— Ну-ну-ну! — говорит папа ласково и смеется мирным, старческим смехом, глядя, как поставленный на пол Андрюша, без башмачков еще — в них он падает — в чулках проходит один-два шажка, колеблясь и очень стараясь.

— Молодец, молодец! — хвалит и умиляется дед. — Ну еще, ну вот так, за ручку... — И большой рукой своей — два обручальных кольца — как знакомы пальцы и ногти, какие родные... — бережно берет детскую ручку.

Но Андрюша делает слишком большой шаг, пугается, Соня быстро его подхватывает и сообщает, сияя, что идет второй зуб.

— Ах, уж второй зубок у нас... Ну, совсем молодец-молодцом!.. Но, однако, мне пора, — папа глядит на часы — те самые, с детства, папины!.. (Какая от них боль... В каких дебрях побывала душа моя с детства, а в его жизни, дважды прерванной смертью обеих жен, — чисто и ясно, как в куске хрусталя...). Выходя, папа сует что-то в руку Соне: «На зубок»... Соня сияет.

Все мы, растроганные, почтительной семейной толпой, маленькой, идем провожать папу на станцию — Борис и Коля, стараясь поддержать, предупредить о корнях деревьев — идем через лесок. Ласково, по-сыновьи идут по оба бока его. Мы с Марусей — то вровень, то отставая. Я:

— Папа, как ты скоро идешь! Ведь доктора не велели тебе ходить быстро...

— Привычка, голубка...

Но до станции далеко, и попался тарантас. Садясь, папа чуть оступился, Борис успел его поддержать, и папа засмеялся, садясь, над своей неловкостью. Запах знакомый усов, как поседели... Поцелуй. Едет тарантас…

Мы возвращаемся, растроганные, домой.

Примечание №4:

…письмо от папы… Он живет под Клином... — Об этом В. Цветаева писала: «На лето 13-го года договорила я ему в усадьбе знакомых, под Клином, тихую комнату рядом с террасой и отсутствие всяких хозяйственных хлопот…» (Цветаева В. Записки. С. 200)

Примечание из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...И жизнь идет, и никто не знает, что ждет его, и в этом незнании мы с Марусей, как и все, заботимся о насущном хлебе, радуемся хорошо поджарившемуся картофелю, — а Борис, весело потирая ладони, ждет, на корточках, у приоткрытой печной створки, когда испекутся в золе отобранные из корзины клубни, и его острые черты, смеющиеся глаза, светлые волосы — фееричны в освещении пламени, догорающего. Николай Сергеевич, лежа на железной кровати, дочитывает книгу, Соня ворчит, что кончилась морская соль для детской ванны, укачивает Андрюшу, но Андрюша не хочет спать.

Я стою, усталая от кухонных дел, над примусом, переворачиваю оладьи, и мне кажется (сном) измышленьем фантазии тот вечер в Воронеже — как давно! Сережа давно, разумеется, позабыл те слова свои, нежные и прелестные, которые я не забыла, я в его жизни значу еще меньше, чем в жизни Бориса, и все течет по той реке нилендерова Гераклита, в которую нельзя вступить второй раз.

И так жизнь идет и идет, день за днем, Андрюша уже немного ходит, держась за Сонину руку, а ко мне не идет. Уж на деревьях — ранние желтые листики меж веток густой зелени, и в Николае Сергеевиче ничто ни на йоту не изменилось от того удивительного разговора на площадке поезда. Он так же сух, строг, сосредоточен в себе, и тот вечер прибавил к опыту Николая Сергеевича не больше, чем эта очередная книга. И зачем мы живем?...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"