Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 43
СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ. ДАЧА В КРАСКОВЕ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ. БЕДА С МИРОНОВЫМ. ОТЪЕЗД В МОСКВУ. У ДРАКОННЫ. В ЛОСИНООСТРОВСКОМ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

Вечер. Скоро отходит поезд. Как он сказал мне вдруг эти слова, подходя ко мне и Андрюше, слова, которые и теперь никогда не забуду, в которых мне – нестерпимая грусть, и нежность, и родственность, и расставанье, любующееся… (Если бы мы не уезжали сегодня, он бы не сказал так.)

«Вы хороши, вы обворожительны, – и эти слова с их «грассирующим» «р» он произносит так медленно, вложив в них больше, чем они выражают, – но ваш сын затмил, – он задержал голос и – как финал в музыке, – даже вас!..» Он стоит рядом, любуясь Андрюшей, переводит взгляд на меня, встречает мою улыбку, и огромное крыло грусти и радости несется над нами, а вокруг колдует вокзал.

Откуда-то пришел, спеша, Николай Сергеевич, что-то сказал Борису, он ушел куда-то с Марусей, и Сережа мне: «Жаль, что вы уезжаете вместе с Борей, а то бы могли послать ему вслед телеграмму: «Поезд такой-то, номер вагона, такому-то: «Люблю, тоскую…»

Я улыбаюсь ему и молчу. (Если б он знал все обо мне и Боре…)

Что-то спрашивает меня Соня. Гудки, суета. Андрюша плачет. Бегут носильщики. И вот мы уже в вагоне. Был первый звонок! Сергей Сергеевич стоит на перроне, положив руку на обод открытого окна, и говорит то с одним, то с другим из нас. Каждый раз как не со мной – боль… На нем мягкая серая широкополая шляпа. Его глаза улыбаются. Что будет со мной, когда перрон дрогнет и все начнет отступать, а он останется там, а я…

Третий звонок! Поезд дрогнул…

Сергей Сергеевич идет, не снимая руки с окна, ускоряет шаг. Поезд идет быстрее. Тогда, прямо на меня глядя:

– Люблю, тоскую! – Подняв голос над стуком колес и все-таки тихо. Подымает над головой шляпу, снял руку с окна, стал…

Мне говорят что-то, меня окликают, стою, не оглядываясь, чтобы не увидали лица, потрясенная, отсутствуя.

Почему не бросилась я к окну, не протянула ему на прощанье руку?.. Я ведь ни разу не подняла на него – не посмела – глаз.

Ночь. Поезд мчится. Борис, Николай Сергеевич и Маруся спят, а я выскользнула на площадку. В ветер, к себе, в себя, домой, в полет, в расставанье — осознать. Вспомнить. Хлебнуть то, о чем мне рассказывал два года Борис, добро упоминала Маруся, с восхищеньем и горечью говорила мать, с уважением, всерьез — отец! Сережа!.. Поезд мчит меня от него, но мы — вместе, в этой темной ночи с огоньками во мгле, мне дышится — у его плеча. Я ведь знаю, что он не забыл меня за эти часы, что обо мне думает, ко мне нежен, что я мимолетно согрела его…

Господи Боже! Не в моей власти было изменить мимолетность… Я бы сделала все для этого человека, и он бы перестал пить!.. Ветер хлещет меня из-под шарфа бьющимися волосами, дверь щелкает, кто-то стал рядом со мной.

— Это вы, Ася? Не простудитесь? — Николай Сергеевич. — Я хотел покурить, но если вам помешаю…

— Нет, пожалуйста! Я ведь сама курю. Не затягиваясь.

А моя сестра Марина по-настоящему курит! И много. Запах сигар мы с детства...

— Ну, это не сигара!.. — При свете зажженной спички его наклонившееся лицо, освещенное, как портрет Рембрандта, — затяжка — клуб дыма — и он становится рядом.

И мы говорим о том, куда едем, об оставшихся на хуторе, о Марусе, о ее отрочестве, о них всех, о несправедливости матери, о их семье. Имя, мне дорогое, не произнесено, я влекусь услыхать его, но страшусь, не надо: оно — моя тайна!.. Но Николай Сергеевич так добр ко мне, так внимателен — он что-то понял? Услыхал те слова? Видел мои слезы? Он-то многое знает обо мне и Борисе, знал Борю Бобылева. Он ведет себя сейчас как нежный и умный брат. В первый раз!..

— Вы не спали? — спрашиваю я.

— Не уснул, не мог. Так, думал...

И следующий час и через следующий застают нас за разговором. Внезапно распахнулись бездны — к чему меж нас? — понимания, но ум блещет, рапиры привычно скользят остриями об острия, и дружественный этот бой — горит. Говорил ли так с кем-нибудь этот гордец, усталый понимать больше, чем собеседник? Откуда он знал, что я все пойму? Мы же никогда с ним…

И вдруг какая-то сытая гордость идет по моему лбу пеленой — что, друг? В первый раз поверил, что женщина может не хуже мужчины понимать? Но уж и нежность, и благодарность просыпаются в сердце — и потом он так вдруг похож стал на обоих братьев. И «р», эти же семейные интонации, — в нем что-то такое всплескивается — всплеснулось, что было в Борисе, в моем том девическом Б.С.Т. — в ту давнюю, в вечность ушедшую первую нашу весну.

Покруживается голова — но я это ловлю и определяю моим «прославленным» интеллектом (тем, о чем Эллис мне в мои четырнадцать лет — «Вы умны, как три самых умных сорокапятилетних мужчины. В этом горе и трагизм всей вашей будущей жизни...») Я стою, не склоняясь к волнению, не даю себя в него — добровольно. Что-то Маринино сейчас в том, как стою, опершись о стенку вагона, голову — высоко...

Слушаю, спорю, соглашаюсь, парирую — так было со мной, когда, выпив в воде эфира, я писала повесть о себе и Боре Бобылеве, и мне так хотелось (казалось, что так) — умереть. (Но не этим ли блеском ума, не этой ли статью я вас завоевываю, Николай Сергеевич, не притворились ли воля и чувства мои — интеллектом (см. Примечание №3).

О Боже, спаси меня от меня самой!.. Но когда прошел час, светает, и мы идем лечь — я в отчаянии говорю себе: «Что, успокоилась о разлуке?» Слезы отвечают: «Сережа, драгоценный друг мой, неужели я изменяла вам?»

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"