Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 43
СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ. ДАЧА В КРАСКОВЕ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ. БЕДА С МИРОНОВЫМ. ОТЪЕЗД В МОСКВУ. У ДРАКОННЫ. В ЛОСИНООСТРОВСКОМ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

И снова время клонится к вечеру, и мы затеяли тесто для оладий, я пробую его густоту, подняв ложку. В это время открывается дверь, и в комнату входит Миронов. И земля уходит у меня из-под ног.

Он стоит и смотрит. Это длится всего мгновение, навстречу ему бросается Борис, что-то весело кричит Маруся, и из своей комнаты с пером в руке выходит Николай Сергеевич, приветствуя товарища брата.

— И как ты нас тут нашел — удивительно! Кто дал тебе знать о нашем переселении?

Бросив на скамейку рюкзак, Миронов уютно, беспредельно счастливо вынимает из него коробки консервов, заботливо укутанную бумагой бутылку портвейна и подает совет о том, как печь оладьи. «Самые замечательные оладьи делаются, собственно, из натертого на терке картофеля», — говорит он и искоса, застенчиво и упоенно бросает на меня беглый взгляд.

Мы идем, отряхнув ошибку своей разлуки, как прах… Те, которые не любят, живут призрачной жизнью — разговоров, споров и книг, дыша своим правом быть вместе, идти полем — этими рвущимися от всего, что внизу, шагами, медлящими в счастье, как птица медлит, раскрыв крылья в ветер, уносимая им… Своим правом быть вместе, дышать вместе — и ничего нам больше не надо — мы идем и пройдем вместе по жизни, как проходим по этому полю. Мы говорили, слова от нас уносил ветер. Уцелело только сказанное медленно, в каком-то страшном прислушивании, как дают клятву, зарок.

— Николай Николаевич! Помните: если когда-нибудь, хоть один раз, — он ведь сможет быть только первым, — вы от меня выйдете, хлопнув дверью, как уходит Борис, вас я не пожалею, как жалела и жалею его: когда вы домой вернетесь,
меня там уж не будет: исчезну, и вы меня никогда не найдете, не вернете уже — ничем...

И я помню, как совсем бессловесно он, сжав мою руку, не смея и не снисходя! — ответить, наклонив лицо к моему, поглядел мне в глаза.

Чуть нахмуря свои темные брови, он обнял взглядом все, что во мне хотело встревожиться, и смертельное обещание верности до конца было в нем, и такая отдача себя, и такое обещанье защиты, что было почти грозно — состоянье блаженства, и был твердо сжат его маленький, меньше глаз, кроткий и добрый рот. И улыбка в глазах — карих, как темное золото.

Тот же вечер. Дача, дачный садик, привязанные Борей нам с Марусей веревки для самодельных качелей. Я сижу на доске, маленькой, чуть достаю ногой землю, слабо покачиваясь, рука Миронова чуть водит веревку качелей. В синеве вечернего неба — звезда.

Мы сейчас пойдем и скажем Борису, что уезжаем — он должен понять! Господи, ведь я ему не нужна, он же меня не любит, ему нужна далекая Прекрасная Дама, Дульцинея Тобосская, ему никто не нужен вблизи! Ни мать, ни жена — эти имена ему принудительны, ему они звучат одной едкой иронией, он их — имена и людей за ними — сбрасывает с себя каждый день! Он только это и делает в дне! А мы — у нас нет другого выхода, он — правилен, так зачем же продолжать эту муку, бессмысленную для всех!

"...И все куда-то рушится, комната перестает быть комнатой, и мы не на даче, а на корабле на берегу дикого моря, и быт — не будни, а авантюра, все полно смысла, и в одной интонации этого человека — обещанье нечеловеческого счастья! Он его держит руками — ему только не хватает — моих...

(«Я бы мог совершить преступление, чтобы быть с вами, — сказал этот голос двадцать первого марта по дороге к вокзалу, с которого он покорно меня покидал, — но моя любовь к вам так велика, что я могу всю жизнь любить вас вдали — и я счастлив!») И вот он вблизи, и я снова — я, во мне силы на десять жизней…

Поле, далеко за дачными улицами, помнится — над ними — взойдя ли холмистым рельефом, мы оказались в совершенном уединеньи равнины, тут не было кустов — один ветер, предвечерний, и по этому ветру, им гонимые, как от века все любящие, и им провожаемые, как стихией, бушующей, сами погруженные в тишину, мы идем, беззащитные перед собой, перед друг другом и перед счастьем, идем — быстро через траву, кочки — уходящим, рвущимся шагом, в двойном ритме сердцебиения...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"