Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 43
СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ. ДАЧА В КРАСКОВЕ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ. БЕДА С МИРОНОВЫМ. ОТЪЕЗД В МОСКВУ. У ДРАКОННЫ. В ЛОСИНООСТРОВСКОМ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

На чем, как мы ехали полсотни верст до Воронежа — совершенно не помню. Я снова вижу белые низкие здания, екатерининских еще времен, с полукруглыми окнами, и ряды пирамидальных тополей, сердце занято жалостью к оставленным старикам, тревогой о том, куда едем, как там все будет с Андрюшей и Соней, где найдем посреди лета жилье, будет ли хорошее молоко (уже ведь прикармливаем) — вся сеть материнских забот, павшая на восемнадцатилетние плечи, делает близкое будущее еще беспокойней.

Через все это — беспрерывное наблюдение над Николаем Сергеевичем, коего вижу впервые так долго и близко: нет, он мало похож на Бориса — только отдаленное семейное сходство. Выражения лиц — совсем разные, в Николае Сергеевиче совершенно отсутствует в наружности — грубо сказать — поэтичность: цвет глаз и волос — обыкновенный, карий цвет глаз. Он — русый, и в чертах нет той ранящей, беспокоящей прелести, так горящей в Борисовых. Если есть в них сходство в часто по лицу проходящем веянии жестокости, то и оно разное: в лице старшего из них — холод ума, присутствие пристальной мысли. У Бориса... но о нем так трудно сказать!..

«Чувство, сама возможность связи с такой женщиной, — думаю я, — оторвано от ума Николая Сергеевича — две области в противоречии. У Бориса ум и странное его сердце слиты в какую-то общую трагичность судьбы, его страсть с семи лет к Лермонтову, упоенное повторение строф Тютчева — это буря лиризма внутри, и Дон Кихот, его любимый герой, должен быть совсем чужд Николаю Сергеевичу. Борис рвется от жизни, быта. Его по дню проносит, как Агасфера в картине — Марка Шагала? Чурляниса? — стыдно, не помню — чьей (Примечание №1). А брат его с жизнью справится и ее устроит. В них — разный дух!»

«Марине совсем чужд был бы Николай Сергеевич, — думаю я, — и как она любит Бориса!»

Но всё, занимавшее меня — тревога и наблюдения в пути — снялось вдруг нежданно-негаданно в меблированных комнатах Воищева, где всегда останавливались Трухачевы.

В Воронеже, в меблированных комнатах, дверь открылась, к нам вошел Сергей Сергеевич Трухачев. С этой минуты из меня словно ветром выметает дотоле бывшее, и в бой с моей любовью к Борису, мучительной и бесплодной, вступает с ним разительно сходный брат. Сходный, да! Но – трепет глаз, огромных, с тяжелыми веками, мягкий их взгляд, старших, усталых (он на десятилетие меня старше!..), тяжесть черт, обаятельная улыбка, и над всем – утомленность, застенчивость, никакого внешнего пыла, как в братьях; доброе и стесняющее старшинство.

Он вошел – среднего роста, снял шляпу, но он уже отступает. Он здоровается, но его нет с нами. Его отгоревший пыл ореолом печали сопровождает его движенья, и в его улыбке нам, младшим (откуда-то примчавшимся, куда-то рвущимся, едущим), – соболезнование и просьба простить, что не может помочь нам, как мог бы, наверное, годы назад, во времена своей мощи.

Это все – почти молча, в пожатии рук, в поклоне мне, впервые увиденной жене младшего брата, и в каких-то случайных – веселых? – словах приветствия; в том, как подошел к Андрюше, смотрит, играет с племянником, на него по фотографиям детства похожим; как любуется, отступая от возможности брака себе, чужим браком… Сел, повернулся с вопросом к братьям и сестре… «Что там у вас случилось?* Слушает их рассказ. А сам кивает Андрюше.

И все сердце мое, все силы его, вырванные в этот час из Бориса, отданы этому человеку, на него так похожему — Борису через пять лет! И к ужасу своему — бой: Сергей Трухачев — Николай Миронов...

Ночевали ли мы в Воронеже? Нет, должно быть. Я бы помнила эту ночь. Отъезд шел, вероятно, в такой спешке, что все стерлось, кроме вошедшего в его быстротекущий поток Сережи, Сергея Сергеевича… Сергей Сергеевич! Я это имя встречаю ведь не впервые? — нет, нет! Так звали того человека в «Бесприданнице» Островского, кого полюбила Лариса, кому играла на гитаре, кому пела тот старый романс:

Нет сил таиться, я рыдаю,
Хоть сердце шепчет мне: скрывай!..
И я с тоскою повторяю —
Не покидай, не покидай!...

(см. Примечание №2) Звон струн, отброшенная гитара, взметнувшиеся косы — Театр Корша, Маринины шестнадцать, мои четырнадцать лет... (Все это — искрой в прозвучавшем имени.)

И затем трепет беды,
Трепет сомненья и раскаяния,
И последний трепет — смерти,
Нас поглощавшей...

И снова вокзал, надо всем и за всем — вокзал, это любимое с детства наше с Мариной царство, гудки, мгла, шары фонарей, как луны, арки, своды, первый и последний звонок...

И озноб. Тот, тот самый, о котором мама в Нерви так до конца жизни и не узнала…

Примечание №1:

…проносит, как Агасфера в картине — Марка Шагала? Чурляниса? — стыдно, не помню — чьей. — Это картина Марка Шагала. Так, А. Ф. Лосев пишет: «…сопоставленность предметов мы находим, например, у Шагала, у которого шествуют, как бы по воздуху Агасферы…» (Лосев А. Ф. Диалектика мифа. Одесса: Iнга, 1999. С. 25). Агасфер был осужден Богом на вечные скитания за то, что не дал Христу отдохнуть на пути к месту распятия.

Примечание №2:

«Нет сил таиться, я рыдаю…» — старинный романс, цитируется также в книге АЦ «Дым, дым и дым».

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"Куда-то мы шли, чего-то ждали, торопились, куда-то ехали, Соня и я собирали Андрюшу, передавали Марусе на руки!

Куча багажа, разговор о билетах и поезде, приходы и уходы людей — и над всем не оставляющая нас ласковая шутливость Сережи, его глуховатый родной голос, из которого улыбается одиночество, и из этого прощающего старшинства — такая теплота сдержанной нежности, такая грациозность печали, такая преодоленность всего, что мучает и отбрасывает в Борисе, что я плыву в этом голосе, в этом взгляде по какому-то блаженному потоку, и все страшно по безысходности, как было с Нилендером и с Luigi Levi, и тот же отходящий, как с ними, во тьму, поезд, за которым опять Борис...

Да — и с Мироновым (я его еще ни разу не назвала «Коля», как говорю про себя) тоже был поезд, но почему, с ним прощаясь, — не было безысходности? С ним — мы верили в будущее!.. И вот снова, в четвертый раз, я отдаю человека — Борису, от себя отрываю ставшее дорогим без предела — а Борис...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"