Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 9
ДОРИАН
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Но что за веселие? Я видела нечто подобное в первый раз.

Столы и стулья были перевиты снопами и лентами серпантина, шуршащих и кидаемых беспрестанно. Играл оркестр. Посередине залы, в пустой круг вбегали, танцуя, какие-то женщины, они пели, вокруг них собиралась публика, мужчины передавали их друг другу, вальсируя. Воздух был полон дыму, духов, криков, возгласов, смеха — ах, это интересно, и очень! Это напоминает — разгул!..

Толстая дама, затянутая в ярко-синее платье из шелка, с сияющими гребнями в волосах и эспри, танцует весело, опершись о худого высокого господина. Звенит тамбурин, хохот. Брови мои чуть дрожат, легким недоумением. Дама, усталая, падает на стул, кто-то тянет ее за рукав, острый луч сверкает от камня ее гребенки. Серпантины взвиваются, падают на столы, на пол, на плечи, на головы; лакеи снуют, музыканты играют польку, господин обнял даму; высоко подняв руку с стаканом, какой-то незнакомец — ораторствует.

Рядом с нами, за спиной М.А., трое: господин с бородой и наглым лицом, похожий на шулера, и две дамы; та, что ближе ко мне, маленькая, живая, в белом, с кудрявой прической, обернулась ко мне, поглядела осторожно и дружески, горячо блеснули ее глаза, губы дерзко, вкрадчиво улыбнулись, личико милое: в нем абсолютное отсутствие мысли, бархатность, беспечность, кошачесть, хотя жизнь она знает в тысячу раз лучше, чем я, которая так прямо сидит с лорнетом.

За столиком, с правой моей стороны, — три дамы и господин. Та, что посередине, в темном, в маленькой черной шляпе с эгретом, с длинным овалом лица, чертами резкими и оживленными, — какие густые у нее и властные брови, какие быстрые жесты. Поволока тяжелых бархатных глаз, смех — она похожа на Джемму из «Вешних вод», кто она?

Ее кавалер — бритый, еще молодой, толстый, с низким воротником, из которого поднялась широкая противная шея. В его галстуке блестит бриллиант.

То и дело мы взглядываем друг на друга, она и я, и эти взгляды, мне кажется, тонко и непонятно придают нам обоим веселья. А там — визжит скрипка, грохочет бубен, творится какое-то безобразие, — М.А. и я — мы молчим. У меня горят щеки.

Дама в белом с кошачьей ужимкой вдруг оборачивается и, взмахнув белой ручкой, — ах, кольца! — бросает в меня серпантин. Улыбка трогает мои губы, я не опускаю лорнет и отвожу длинную красную ленту. Настойчивым и горячим движеньем она повторяет свой жест, — между нами всего два аршина — я тем же движением, чуть укоризненным, чуть застенчивым, не изменяя улыбки, мимо улыбки М.А., снова отвожу серпантин — мимо. В М.А. бросили розой. Я покачала головой, — как я себя мягко и строго держу! И (М.А. уже давно положил на стол мой блокнот) — продолжаю писать. Неучтиво?

Комнату наполняет вальс, знакомый до физической боли, переполняет ее. Дышать трудно.

"...Грянул оркестр. Танго. Смотрю, облокотясь о стол, на залу, все в дыму, все шумит, и вдруг — просветление: люди, визг, шум, музыка — что с ними? О чем мы? Кто мы? Отчего качаются наши ноги? Пол крепок! Почему мы сидим здесь, за вином? Ведь война!

Почему мы так странно-беспечны? Ах почему, почему нам дано понять, что все — сон и что Земля мчится в эфире, и почему, почему она мчится?

Земля кружится. И я — чувствую головокружение! Звуки мазурки. И вдруг — ничего не вижу, с трепетом поднимаю лицо, смотрю на М.А., пристально, чуть бледнею... Дым кругом, все танцует, все куда-то упало, — только: «Ты, я».

Потухла. Мерси! Папироса горит. Он говорит медленно:

— Вы думали о смерти?

Я улыбаюсь.

— Да. Но когда смерть превозможешь — приходит другое. Можно спичку?..

Рука француженки в кольцах лежит устало на шее соседа, тонкие пальчики, коготки блестят… Два часа ночи...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"