Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 9
ДОРИАН
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

А полячки хотели спать, и их ропот рос.

— Матку зовет! — говорили они зло.

Кто-то крикнул:

— Иди к матке своей и кричи там... Спать не дает!

Поняла ли я их слова по тону и жестам или мне их перевели?

— Как не стыдно вам, — сказала я, — человек мучается, а вы смеете на нее кричать? Сами, может быть, так кричать будете...

Но уже шел доктор, мы расступились.

— Чем объяснить, — спросила я панну Ядвигу, неодобрительно глядевшую на только что разыгравшееся, осуждая грубость среды, несходную со средой, ей привычной, — что они способны издеваться над умирающей? Умиравшую Берту они не затрагивали, хоть цеппелины ее родичей над нами, и мы можем умереть от их бомб?

— Видите ли... — задумчиво и смущенно отвечала панна Ядвига, — то война — более временна и случайна... Ненависть
же к евреям очень давнее явление, и...

Вокруг умирающей поднялась суета, столпились сестры. Смерть наступила внезапно. Руки теперь были вытянуты вдоль тела, глаза были закрыты, косы кто-то положил у плечей...

Прошел еще какой-нибудь час, и ко мне постучал Дориан. Я ждала его. Как много было во мне слов ему, как они рождались, как повелительно! Как уверенно я знала в себе мощь потрясти его виденным, как опрокинута во мне была — пережитым — его и моя почти кощунственная шутливость над всем, что звалось — серьезным. Все было серьезно во мне, не «звалось!»

Зрелище смерти победило изысканность наших бесед, отвратило от всего сердце. Как к брату рвалась я — в него вложить достоверность случившегося, негодование о жестокости к умиравшей... Уже не было на кровати ни черных кос, ни желтых рук умершей, ее только что меж нас смолкшее тело, так величаво таинственно лежавшее, — унесли, и когда смеющийся, смущавшийся Дориан, запахивая сизый халатик, переступил порог, не сводя с меня глаз, — я не нашла никаких слов, чувства попрятались, как улитки в раковины, — я потеряла сражение, его не начав!

И уже летела через меня, сражая, стрела иной правды, которой воплощением вошел ко мне Дориан. «Смерть» — вот что я хотела сказать ему. Что иные права и силы были рядом с той — святотатственны! Вторая звалась — Жизнь... Ничего не хотела слышать она о сопернице, ничего не знала... Улыбалась, светилась и веяла.

— Дориан! — сказала я вдруг с ужасно забившимся сердцем.

— Как я счастлива, что вы пришли!

Мне оставалось уже совсем немного до разрешения покинуть больницу. Меня водили брать ванны для ускорения шелушения. Письма стали реже, меня уже ждали в Москву. Мне жаль было уезжать от панны Ядвиги, Наташи, Ягуси, от сестер в крылатых белых чепцах. Кому обо всем этом расскажешь в Москве? От Миронова было всего одно письмо из Жирардова, сердце о нем было сжато страхом, и некому было об этом сказать.

"...Кончавшаяся болезнь, наставшая весна отдалили еще зимнюю встречу с ним — в прошлое. Эта встреча, прерванная жаром и бредом, имела в себе мало яви.

Деревья за окнами уже шумели, через двери входило тепло, тянуло талой землей. Больные выписывались, поступали другие. Уже другой ребенок, грудной, томился в объятиях матери.

Мою девочку увезли, она — дома, и с ней заводной паяц. Долго ли она будет помнить свои больничные дни среди веселых сестер и братьев?

Жизнь не останавливается ни на минуту, от ее спешки и шума — холодно на душе! И что остается нам, думалось мне, кроме забвения?

Волна смывает волну! Вот сегодня придет Дориан, и будут упоительные разговоры, и восхищенность друг другом, и нежность, и рассказы, рассказы.

Мы никак не можем дорассказать наши жизни друг другу; о, мы будем друг другу писать! Когда мы вместе — все бывшее тает, как дым.

А когда мы простимся, настанет совсем другое, и Дориан — мне, Ася — ему станут дымом. Ибо над миром царствует опьянение, которое неслось на ланях с Милой и Нолли по краю пропасти в когда-то прочитанной сказке...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"