Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 9
ДОРИАН
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

По приезде моем, в одну из первых ночей, может быть, в первую, пока еще не забрала от бабушки Андрюшу, я заночевала у Марины и в подробностях, шаг за шагом, рассказала ей всю мою поездку, болезнь и весну в больнице в Варшаве. Как Марина слушала! Про нашу родную по матери маминой

Польшу, про панну Ядвигу — Ягусю, про католичек — сестер милосердия, про ночь у меня Дориана, похожего на Борю Бобылева, и про приход ко мне самой старой сестры-монахини, убеждавшей меня, что «у пана Бога вшистке записано!»... и что мой пан муж «забиет пана» (Дориана)! — и как ей ничего нельзя было объяснить... Мы хохотали, как в детстве, и Марина рассказывала мне о том, что было в Москве без меня, когда я вдруг исчезла.

Мы уснули, верно, на полуслове — рядом, на ее коричневом диване под огромным портретом Сережи, чучелом филина, под которым весной, в том еще Маринином доме за Москва-рекой, посадив Бориса, сняли их вместе — за сходство, под синей овальной стеклянной люстрой с хрустальными подвесками, сверкавшими, как в Трехпрудном на люстре, доставшейся мне. И под дымчатой шкуркой любимого Марининого кота Кусаки, смерть которого так оплакивала Марина.

— Я, конечно, ни минуты не допускала, что ты можешь умереть, — сказала она мне, — что мы умереть не можем теперь,
вот так — я в этом совершенно уверена, но когда ты пропала, встревожились все. И она слушала и слушала мой рассказ о пути с Колей, о болезни, Льве Матвеевиче, больнице и о Дориане, образ которого зацвел в ней почти как во мне из рассказов моих и из его обворожительных писем.

Мы сидим за столиком в «Альказаре» (см. Примечание №3). Продолговатая зала освещена гроздьями люстр, а по бокам, где на небольшом возвышении тянутся балконы с ложами, — стройные зонтики с висящими матовыми шарами — сотни маленьких лун.

Я вижу, как М.А. глядит на меня, он всегда на меня глядит, всегда наблюдает, — я, как всегда, делаю вид, что не вижу.

Занавес открыл эстраду; снова открыл. В голубом токе света стоят две женщины в световых с блестками платьях и поют — хорошо ли, не слышно за гулом голосов.

— Единственное, что меня может всколыхнуть настолько, чтобы я забыла о присутствии человека, — говорю я М.А., наклонясь через угол стола к нему, — это — музыка. Вот тот единый случай, когда я могу поистине непосредственно воскликнуть «ах», схватиться за голову, вцепиться пальцами себе в волосы... Иное все есть — игра. Самые внезапные жесты мои — бесконечно, бесконечно обдуманы. Да. Одна я могу горько плакать под звуки шарманки, от книжки с рассказами детства, от ничтожных причин, — но я не позволю себе, сидя с вами в театре, перед самой потрясающей драмой, волноваться!

— Вы знаете, что самое сильное в вас? — проговорил М.А. — Настроение вашего спутника.

— Зеркальность, — сказала я.

Но вдруг легко, еле касаясь слуха, зазвучал вальс, — мандолина, виолончель.

Это — струнный оркестр!

Милый друг, если вам случилось понять, что я весь вечер — играю и что во мне — пустота, — вы — сейчас — потерпите фиаско! Ибо, отвечая на наши слова, смотря на эстраду, я все рвусь — куда? Я глубоко несчастна, я переполнена через край невероятными ощущеньями, которых вам не узнать никогда!

Примечание №3:

…в «Альказаре». — Ресторан «Альказар», который находился на Триумфальной площади в Москве.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...И в бледном свете померкшей залы мой спутник увидит мое лицо, как всегда, спокойным, и если он продлил взгляд, я, не оборачивая лица, скажу губам моим, чтобы они улыбнулись, — тонко, чуть-чуть иронически. И когда актер уронит на руки голову и у меня сердце безумно забьется, я опущу глаза, поправлю на платье складки, проведу рукой по цепочке часов и вздохну — ах, ей очень скучно! — так вы рассудите!

Фойе, в окне Театральная площадь и луны голубых фонарей. Последний акт. Весь театр рыдает. С кем-то дурно. Рядом, опустив на руки лицо, плачет какой-то мужчина. Вижу в полумгле ваше лицо, за мной наблюдающее, и в ответ — фонтан чувств начинает бить во мне. Есть одно, что я обожаю: его ритм. Ритм во всем. В поведении, в музыке, на страницах... Ритм жизни. Волну за волной. И ритм девятого вала!...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"