Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 9
ДОРИАН
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Узенькое лицо, текучесть черт юношеских, уклоняющиеся глаза, длинный их взгляд как-то сбоку мне вслед, светлый смех, закинутая назад, в застенчивости, голова с косым пробором русых волос, чуть вьющихся у висков.

Дориан Грей! В вашей жизни, такой от меня далекой, в вашем Петербурге, куда вы, может быть, никогда не вернетесь, потому что скоро поедете на войну, вы вспомните обо мне, сегодня так насущно вам нужной в водном волнении жизни, где волна смывает волну!

Меня выписывают раньше Наташи! Она стоит, спиной к окну, в синем коротком халатике, косы ее как-то грустно висят, тоненькие, вдоль щек, она грустно смотрит на мой связанный узелок, мы никогда не увидимся больше! Но меня не зовут, медлят. Отъезд отсрочен до после обеда. Я еще увижу Дориана? Нет?

Уж Наташа села в ногах моей бывшей кровати, и сквозь стоны вновь привезенных (они не знают, сколько выздоровело до них) над кроватями с неподвижными телами с завязанной шеей, с горлом, не могущим глотать, над пламенной болью голов, над бредом наша песнь стелется свирельными звуками, рождающими весну. Два голоса разветвляются; Наташин выше и золотее, мой — ниже и, обнимая друг друга, неистовствуют в звуке прощания, в то время как слова уверяют, что «гроздья душистые вновь ароматом полны...»

Когда им принесут сегодня колацию, меня уже не будет здесь... Маврикий Александрович, значит, не приехал сегодня! Я буду одна в гостинице?

Я не помню, в палату ли вошел Маврикий Александрович или оказался ждущим меня у входа, когда я вышла из ванной комнаты и мне принесли мою короткую шубку светлого кудрявого плюша и коричневую бархатную шапочку. Он стоял и смотрел, улыбался, молчал, радовался. Он поднес к губам мою руку. Он взял мои вещи. За нами скрипнула дверь. И он уже слушал рассказ мой о Дориане.

— Я обещала ему, что перед отъездом из Варшавы навещу его, вы не против?

— Асенька обещала? Значит, приедет...

Я иду рядом с невысоким немолодым уже человеком в синеватом демисезонном пальто (зима прошла), в мягкой серой шляпе с полями. Знакомая, родная щека, худая, в веснушках, темно-рыжий ус. И светлый трепетный глаз под тяжелым веком. Может быть, Дориан нас видит в окно? Вдали Варшава шумит, гул города.

Андрюша здоров, весел, — Борис мне сказал, что он позабыл меня!

— Борис всегда шутит. Марина шлет вам привет, не знает, сможет ли вас встретить, Аля немножечко нездорова. Книга Аси — готова. Впрочем, об этом вам скажет Нилендер. Но Ася похудела и летом непременно должна отдохнуть в Коктебеле, у моря...

На другой день я приехала к Дориану. Смущенный, он шагнул мне навстречу, я так смело вошла в мужскую палату, глазами отыскав его, мы вышли в переднюю, нам было и радостно, и неловко — на нас глядели. Я стеснялась, — что, может быть, не так элегантно одета, как он ждал, и это ложное чувство отравило мне встречу. Может быть, такое же ложное чувство неудобства происходящего стесняло его? Я протянула руку, улыбаясь. Я не помню — он ее поцеловал?

— Пишите мне, Дориан. Мы уезжаем сегодня.
— А вы будете отвечать, Ася?
— Буду. Если бы я верила, я бы о вас молилась. Дориан, вы должны жить...

На вокзале в Москве нас встретили Лидия Александровна и Нилендер. Кто-то из них мне протягивал темно-красную розу. В руках у Нилендера был первый экземпляр моей книги о невозможности существования Божия и о безнадежности бытия, озаглавленной «Королевские размышления». На первой странице стояло: «Посвящается Маврикию Александровичу Минц».

В Москве установилась уже теплая, солнечная весна.

"...Как вырос Андрюша за два месяца моих путешествий! Пополнел под неусыпной заботой бабушки. Стал капризнее, требовательнее.

Отзыв няни о новой обстановке в людях был таков: «Люди, что говорить, хорошие! Ну уж больно балуют! Только что икон со стен не снимали — играть, ну все, что ребенок захочет!»

Дед, веселый, то и дело садившийся с ним к пианино, пересмотревший с ним тома и тома с иллюстрациями; строгая во всем, кроме желаний внука, души в нем не чаявшая бабушка со слезами, как в Ярцевке, прощалась со внуком. И скучно, верно, было Андрюше в маленькой нашей квартире после многих комнат бабушкиной.

Но был разгар весны, во дворе пахло землей и тополиными почками, листьями, и он много гулял с няней и со мной. Я была счастлива, что мой внезапный отъезд спас его от заражения скарлатиной.

От Миронова шли редкие письма. Разобрать по ним, что делалось вокруг него, было трудно.

Бориса я видела мало. Его мучило, что он не попал на войну. Он часто встречался с Марией Ивановной Кузнецовой.

Если она была не в поездке, играла в Москве, у нее проводил вечера. Он с горькой иронией говорил о врачебной бумаге, положившей запрет на его военную службу, и не оставлял мечты все же на войне оказаться, обдумывая, как эту бумагу скрыть.

Нечего говорить, что всех жарче встретила меня Марина....".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"