Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 9
ДОРИАН
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Уже отступило с окна, окрасив и затем смыв подоконник, солнце, уже покоик наш стал совсем голубым, потом — синим, потом и синева стала уходить... Мы говорили. Я рассказывала ему свою жизнь, с отрочества, говорила ему о Марине, вплетала ее стихи о нас. Ужин давно отужинали в палате, помолясь, и ложились спать, уже крепко спала моя девочка и куда-то пропала Ягуся — нас забыли!

Свет керосиновых ламп уступил место полумгле ночников, дверь в наш покоик из палаты была притворена, а мы все говорили, не в силах расстаться, налюбоваться друг другом. Дориан — я его и в глаза теперь так называю — давно пересел со стула ко мне на кровать, он держал, как Боря Бобылев, мои руки и иногда целовал их, но ни одного движения лишнего, дерзкого, грубо-мужского. Мы были в состоянии зачарованности. Из нее не было выхода. Поцелуй был бы груб — не нужен. Повторялось бывшее с Бобылевым. О, он слушал о Бобылеве в трепете понимания и восторга, и я дарила ему Миронова... (Кто же будет после слушать о нем?..)

Настала ночь — восхитительная тем, что нас позабыли — это было настоящее чудо в больнице полумонастырского типа, забыть мужчину в женской палате! Теперь ведь он и не мог уйти! Теперь он уж должен был дождаться утра, выйти отсюда, как будто зашел утром за чем-нибудь! Узнать о здоровье пани!

Как мы смеялись! (Тихо, чтоб никто не услышал!) В этом необычайном происшествии мы не могли найти своей вины. Мы не хотели знакомиться, оба не хотели! Нас — заставили! Признать же себя виноватыми в том, что заговорились глубоко в ночь — не получалось. Эту беседу можно было прервать только насильно! Долг это был — их.

Прерви они нас, войди — хоть Ягуся! — сказать, что — поздно, надо идти и ложиться — мы бы разошлись и легли, но и Ягуся исчезла (добрый гном!). Мы не виноваты! Как дети, веселились мы этой монастырской ночью, как духи, невиновные в земном грехе! Мы, встретившиеся не так надолго — в палате больницы! в дни войны! жители разных городов, обретшие счастье побыть вместе волею... скарлатины! Ничего не ждали, ничего не требовали от судьбы! Мы жили вместе, и это и была вся возможная для нас жизнь вдвоем, эта ночь, которая сейчас кончится…

И уже нельзя развести рук... и уже бесконечно дорог мне этот чудесный юноша... А смущенье, в любованье, в состоянии
счастья прижавшийся на единый миг лицом к моему, в ненасытимой бессловесной ласке, в восхищении встречипрощанья! И я — материнской? сестринской? так хочется себя уверить, что так... рукой глажу его волосы и висок, другой рукой сжав его руку.

Но, должно быть, сама жизнь к нам была в ту ночь благосклонна — мое восхищенное сестринство? материнство? простерлось, естественно, до того, что моя участь меня сейчас тревожила меньше, чем участь бедного Дориана, коему за такое целомудрие, которое им и не снилось, — надо будет перед ними предстать грешником, закоренелым и «опытным» при такой его природной застенчивости! Ему, как кошка воды, чуждавшемуся изъявления чувств, надо будет сейчас, вот сейчас предстать гоголевским «кумом», лезущим из сундука «кумы»...

— Дориан! — вдруг остро прислушавшись к тишине палаты в голубых приливах из-за окна. — Я вас сейчас выпущу — пока большинство спит, а меньшинству почудится…

— Что почудится? — впал Дориан с неизгладимым юмором, вставая с кровати и давая встать мне, потому что я уже кралась к двери, приоткрыла ее, выглянула...

— Царство сна! — счастливо шепнула я, ведя его за руку. — Только умоляю — скорее! Шире шагайте! Как цапля! Меньше шагов... — И уже, осияв меня прелестнейшей из улыбок, он скользнул мимо меня к двери — до двери в коридор из палаты было шага три... О, как же у меня билось сердце! Исчез... Тишина!

"...Мы сидели, не разнимая рук и невинные, как моя спящая девочка, невинные в том грехе, который прогремит по больнице, от которого нам не отвертеться, как мы бы ни повели себя, что бы ни говорили...

Будущего — нет! Но час — наш, этот последний ночной час перед рассветом! Мы говорим — друг о друге и о себе ненасытимую правду, уже нельзя понять: это — счастье? горе?

А за окном — как когда-то с Нилендером — утренняя заря. Я не знала тогда, что этот двадцатитрехлетний мужчина никогда не касался женщины, что само это слово — и тем, с кем он вел жизнь, — было одно зло...

Я это узнала два года спустя. Победа моя была не над юношей — над противником женщин!..

А потом наступила жизнь: смех и страх, что же теперь будет, когда (кто первый?

Если б Ягуся! Она в простоте душевной и в сочувствии, добром, старшей «молоденькой», в преданности мне, всегда ласковой, щедрой, благодарной ей за заботы, как-нибудь вывела бы Дориана из его заточения... но Ягуся не шла.

Кто первый увидит и предаст огласке пребывание в течение целой ночи мужчины — в женском «покоике»?!...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"