Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 8
ПОЕЗДКА В ТУЛУ. ВСТРЕЧА С МИРОНОВЫМ. СКАРЛАТИНА
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Наташа, сев у меня на кровати, учила меня петь «в два голоса» — «Белой акации гроздья душистые / Вновь аромата полны» (см. Примечание №3). Голоса в мелодическом согласии полнили «покоик» и палату. Вечер был долог, долог.

Цеппелины каждый день гудели над больницей, и мы ждали беды. Что стоит немцам бросить бомбу над нашими крышами. И кончится жизнь стольких больных и в соседних бараках — раненых, так борющихся за нее...

А Берта — умирает. Ее хриплые стоны, бред, где можно разобрать немецкие слова, раздаются так громко, что я тщетно пытаюсь читать стихи Северянина, строки падают ниц перед смертным страданием, которому я не могу помочь. В протесте перед нелепостью существования, которое кончается такой незаслуженной мукой человека, уходящего навсегда, я стараюсь отвернуться, отвлечься, победить «эту дурацкую жалость, которая ни к чему не ведет», засовываю пальцы в оба уха, читая вполголоса: «Тусклые ваши сиятельства! / Во времена Северянина / Следует знать, что за Пушкиным / Были и Блок, и Бальмонт», (см. Примечание №4) — но не помогают «Ананасы в шампанском», а вполне ясно предстают кощунством перед лицом смерти. И я перестаю читать. Я брожу, сердясь на себя, что не могу молиться за умирающую. Доктор, сестры. Все тщетно. У Берты началась агония.

Наутро я, вновь получив на завтрак два яйца, педагогически, перед доктором, зашедшим к моей девочке, кидаю их о пол. На его удивление (такая культурная женщина, москвичка!) я говорю в громком негодовании:

— Неужели вы не знаете, что нельзя ни яиц, ни мясных бульонов при скарлатине? А их дают каждый день! И горох!

Точно нарочно! и каждый день кому-нибудь делают анализы и обнаруживают белок! Только у меня его нет, потому что я пью одно молоко! Если не прекратится это безобразие — ведь больные же терпят добавочные страдания от этого дикого питания — я, приехав в Москву, напишу — непременно! в газету о том, что делается в варшавских больницах!

Доктор смущается, успокаивает меня, обещает поговорить, где надо...

— А простуды! Вы послушайте, как они кашляют! Разве им надо таблетки? Надо окна заделать как следует, как мое окно заделала Ягуся, купив ваты в аптеке! Вот ваша маленькая пациентка выздоравливает, а вы думаете, у нее не было бы после всех недель ее мук — еще и лимфоденита, если бы ей в шею дуло от окна день и ночь? На другой день приносят вату, няни свивают ее в длинные полоски, и к ночи все окна женской палаты заделаны, и в оживленных беседах о непорядках больницы все выражают мне благодарность. Ко мне входит панна Ядвига.

— Женщины говорят, что если бы не ваша энергия и то, что вы никого не боитесь, что вы — москвичка, все бы продолжали болеть простудами и воспалением ушей, ведь по палатам (в мужской — то же самое!) — ветер...
— Раненые! Только о раненых заботятся! Им отдали хорошие здания, а нам — старый барак! Но мы — тоже люди, и нам нужна тоже забота! — негодующе переводит она щебет польской палаты. На ужин вместо гороха принесли гречневой каши. Только одной Берте не было нужно уже — ничего.

Примечание №3:

«Белой акации гроздья душистые…» — романс на слова А. Пугачева, музыка неизвестного автора.

Примечание №4:

«Тусклые ваши сиятельства…» — из стихотворения И. Северянина «В блесткой тьме».

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Уйти за песней... В этом был весь Борис. И все сердце мое всколыхнулось — к нему. Я проводила его до дверей и стояла, растерянная, в тоске, его шаг стихал. Я легла и стала читать письма Марины и Маврикия Александровича. Они помогли мне победить дикий приступ тоски по Борису...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"