Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 8
ПОЕЗДКА В ТУЛУ. ВСТРЕЧА С МИРОНОВЫМ. СКАРЛАТИНА
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Мы едем уже двое суток? Я заразилась ангиной?.. Глотать стало совсем нельзя, даже дышать трудно! Маленькая рука Маврикия Александровича держит у моего рта стакан... Почему так болят руки, ноги?.. Бред, я перестаю понимать, забываюсь, голова горит, как котел на огне.

— У нее сорок! — слышу я голос Миронова.

А поезд идет и идет...

И еще это имя — Лаврентий! Денщик, пожилой, добрый. Очень любит Миронова. Смоленск — приснился? Нет, в Смоленске были, когда была еще здорова, в первый день. Мчались в санках по городу, спеша пообедать в ресторан — и вернуться в поезд: Коля, Саша и я... «Минск»... Ничего не помню! В горле — нож. Тяжко дышать... А сараи растут, и нитка дрожит, распухает и, если еще распухнет — будет... смерть? Страшней смерти!

Голова — в обруче. Качаю ее, тщусь приподнять, отогнать боль. Голос: «Сорок и шесть...» Чего сорок и шесть? Сараев! Они все растут — я хочу закричать, не могу. Кто сказал, что их сорок!? Сорок и — сколько? Сколько! Если узнать — спасение... Голос: «Я же сказал тебе: сорок и шесть, и ползет выше. К сорока одному!!» Последним усилием воли понимаю ошибку, немо кричу: «К сорока семи...» (Из-за этой ошибки я гибну! Они позабыли, что после шести — семь... И сараи все перепутались, и не видно конца! Нитка пухнет...

— Вчера она мне сказала: «Из Седлеца дать телеграмму в Москву, Маврикию Александровичу — адрес есть, фамилия стерлась — карандаш! Он бы за ней выехал, понимаешь? Если я ее довезу до Варшавы — нам же приказ — на Жирардов!»

Я вдруг все слышу и все понимаю: «Минц!» — кричу я, но они не слышат. Потому что сараи — растут — ...Ааа! Ничего нет. Все.

Поезд все шел и шел, и стучали колеса, и стук их отдавался в моей голове. В проблеске помню — врача в белом халате,
держит в воздухе мою руку. Потом опять ничего.

Спадал ли жар в испарине аспирина? Уже я стою на ногах, качаясь, в пальто, в шапочке, а рука вцепилась в корзинку, где дневники.

— Асенька, понимаете? (Это уже ясно — голос Миронова, Морека нет, он в Москве).

Седлец давно проехали. Я не хотела в Варшаву — там немецкие цеппелины, с них бросают бомбы, зачем рисковать? Выбора нет.

— Ася, слышите? Поезд не идет дальше. Мы в пяти, в четырех верстах от Варшавы. Ротные командиры получили приказ вести солдат по казармам в Варшаву. Я вас поручаю Лаврентию. Он вас доставит в гостиницу, вызовет доктора. Вас ждет коляска, только чуть подниметесь на косогор. Иду! — кричит он кому-то назад и, спеша, мне (моя рука у его губ), — не бойтесь, все будет хорошо, жар уже меньше. Размещу солдат и буду у вас в гостинице (он называет ту, что я ему только что назвала — ту, где я была с отцом Гали до знакомства с Львом Матвеевичем).

И вот уж Миронова нет. Но когда Лаврентий втащил меня с корзиночкой на холм — нет коляски! Ее взяла офицерская семья, пока мы влезали — уезжает, уже далеко... И вот четырехверстовая маята по пустому, тяжелому (качается...) полю, дурнота головы, заплетающиеся ноги и терпенье, русское терпенье Лаврентия, тащащего меня в полуохапке, как нянька — ребенка, медленно, как муравей кусок хвои. А я — муравей тоже: корзиночку с дневниками... И мне кажется, мы идем — года...

"...Варшава была — как дымок, у черты горизонта. Она ползет навстречу тихо, как минутная стрелка. А мы все бредем и бредем... Временами меня нет. Сплю? Шагаю. Потянуло сумраком. День пропал. Это все тот же день? Огоньки — впереди. Шум. «Варшава!» — утешает меня Лаврентий. Я хочу улыбнуться. Огоньки уже ближе. А мы все бредем и дошли! Я сижу на крыльце у первых дворов города. Лаврентий ушел за извозчиком.

Гостиница, две комнаты. Лаврентий ведет меня во вторую, помогает снять шубу и ботики, уносит их и идет вызывать доктора. Превозмогая боль горла и жар головы, я блаженно ложусь, слабыми руками открывая постель, в мягкое и широкое и тотчас засыпаю.

Это не сон — бред, и сквозь него, урывками, говорю с Лаврентием, ищу ему в записной книжке телефон Льва Матвеевича. И совершенно пружинно, как во сне, Лев Матвеевич оказывается на стуле у моей постели, как только я вновь открываю глаза.

Затем он стоит рядом с кем-то, мне незнакомым, они озабоченно говорят о чем-то, и я слышу, еще не пугаясь, не понимая: «скарлатина»... Но слово буравит мозг, и когда я наконец постигаю, что это у меня скарлатина, с удивлением и отвращением я продолжаю сама, после доктора, осмотр начала груди под шеей и рук — в мелкой малиновой сыпи...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"