Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 8
ПОЕЗДКА В ТУЛУ. ВСТРЕЧА С МИРОНОВЫМ. СКАРЛАТИНА
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Я в Туле двадцать часов! Это — целая жизнь. Москва, Морек — сон. Я уж больше не вспоминаю. То была другая, совсем другая жизнь. А вот эту — я бы не сумела ему рассказать! Я в ней — в том, как сквозь кинематографическую спешку вокзала эти часы тащатся, — уже утратила обретенную драгоценность — ту жизнь с Мореком. Она стала сном. В этой напряженно-томящейся яви, колдовским поворотом пути, нет места Мореку. В ней бьется пульсом уж почти суточного бесплодного ожидания сердце Миронова. Его поезд идет. Он окажется в Туле внезапно. Как я ищу его, выходя на пути, среди поездов войны, так он будет искать меня — среди ожидающих в Туле 37-й эшелон.

Тридцать седьмой. Из всех цифр эти. «Тула» уже утеряла свой смысл, одни звуки, полые, как труба. Это я спала, голову на стол, меня будил кто-то? Пальма — все та же. Великаний самовар — тот же, портрет в раме главнокомандующего великого князя Николая Николаевича... (см. Примечание №1) Его зовут как Колю Миронова!

Двадцать один час прошел, что я тут? Я обедала сегодня?

— Не помню... — «Ася ни о чем не должна беспокоиться, я все беру на себя. Сын будет здоров и весел. Я буду у вас каждый день!» Снова сплю. Просыпаюсь. Гудки, эшелоны... «37-й — запаздывает! »... Морек — призрак, и Миронов — призрак. Я не верю, что увижу его. И когда я так стою на ветру и он треплет конец боа, прямо ко мне, шагом крупным и твердым, полоща в ветре полы шинели, переходит путь человек в военной папахе.

Я не узнала его! Вырос за полтора года. И нет черноты — папаха и весь в хаки. Черные — одни брови! Я забыла, что он так улыбается! (сердце падает). Что так сияют глаза: мрачной и восхищенной нежностью. Ставрогин и Мышкин! Я просто забыла Миронова! Стою, онемев. Не понимая. Я поеду сейчас с ним... Но на щите моем, как на щите и Марины, и нашей с Мариной матери, начертано слово «долг».

И как там, в Москве, я вынула руки из рук Маврикия Александровича, чтобы сесть в поезд к Миронову, так теперь, тут, в его одиночном купе я не беру его руки, не даю себе воли, потому что должна вернуться назад. Мы не виделись полтора года — с того дня, августовского, в Краскове, когда я просидела над его недвижным телом шестнадцать часов, вливая ему через каждый час ложечку черного кофе. С того утра, когда он открыл глаза и узнал меня.

Я уехала в тот же день. И пока поезд, военный, уносит меня с эшелоном в сторону Белоруссии, рассказываю ему о себе. О себе и Борисе. О себе и Марине. О Марине и Сереже. О себе и Маврикии Александровиче — и не умею этого рассказать. Миронов слушает о другом, меня полюбившем — как он, на всю жизнь, как он — ничего от меня не требующем — и что он может понять? Но ему двадцать лет, и я с ним, и разве он когда-либо хотел иного? И разве он когда-нибудь понимал что-нибудь из того, что меня окружало? То есть вот именно он все понимал, и потому — «или надо было сразу убить вас, как Рогожин Настасью Филипповну, — как он мечтательно шутит, — или любить вас, какая вы есть...»

И он наливает мне чай, ломает куски шоколада, вынимает закуски, утренний свет встречает нас как брата и сестру и как когда меж нами был Борис. Не прилегли, не сомкнули глаз. Я знаю, что мысль коснуться меня как женщины, сделать хоть движенье ко мне — кажется Миронову дикой: он так любит меня, так много больше, чем любят люди, что все кроме любованья и радости встречи — ему оскорбительно, чудовищно. Неприлично просто! Он прижал к плечу мою усталую за сутки ожиданья его голову, целует, как отец, в лоб, уговаривает лечь спать.... А я говорю — с собою:

— Я бы могла никогда не расстаться с ним, но почему мне не надо приближаться к нему как к мужчине? Брось, — говорю я себе зрело, — просто вы оба надели броню и ходите в ней который год. И уверили себя, что «близость» меж вас — неестественна... Нет, он — моложе меня, и, продлись так долго, — мне, может быть, стало бы скучно? У Миронова — ангина. Из соседнего купе к нам приходит его младший брат — Саша, они едут — Минск, Седлец — в Варшаву. Саша не похож на брата нисколько, круглолиц и некрасив (как мне кажется), светлой раскраски. Он приносит лекарство, сидит с нами недолго; закусываем, уходит.

Я читаю Миронову дневники. Он слушает упоенно, печально. (Почему я все зову его Николай Николаевич? Это — порог меж нас, так лучше. «Коля» — на эту интимность нет прав. А «Миронов», как я его зову про себя, — мне звучит романтично, волшебно, точно «Мирович» (см. Примечание №2) — и он на него похож: не сложил бы разве буйную голову за освобождение заточенного в крепости?)

А поезд идет и идет...

Примечание №1:

…портрет в раме великого князя Николая Николаевича… — Романов Николай Николаевич (младший; 1856—1929), великий князь, генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Верховный главнокомандующий с августа 1915 г. по март 1917 г.

Примечание №2:

…точно «Мирович»… — Имеется в виду Мирович Василий Яковлевич (1740—1764), подпоручик Смоленского полка, пытавшийся освободить из Шлиссельбургской крепости императора
Ивана VI Антоновича. Казнён.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...У меня болит горло. Жар. Мы лежим друг напротив друга, на двух диванах купе и, еще смеясь, лечим друг друга. Но в то время как у него боль спадает и жар снижается, у меня то и другое — растут.

Термометр показывает выше тридцати девяти, еще недавно было всего тридцать восемь (!), и я не могу глотать.

Заботливые руки, большие и добрые, держат у моего рта полосканье, — темно-золотые глаза глядят в мои с нескончаемой лаской... трепет тяжелых век над светло-серыми... вместо куда-то улетевших ласточкиных крыл бровей — светлые, вместо медвежьей гущины, черноты надо лбом — лысина — Морек!..".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"