Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 8
ПОЕЗДКА В ТУЛУ. ВСТРЕЧА С МИРОНОВЫМ. СКАРЛАТИНА
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

В ногах кровати сидит кто-то в белом, что-то спрашивает, очень ласково. Много польских слов. Какая долгая ночь! Он все тут. В чем-то меня убеждает, постоянно соскальзывает с русского на польский, спохватывается, переводя, умолкая, когда я перестаю быть, и снова оживая во мне, когда я, от боли горла и головы, просыпаюсь и благодарно гляжу на него. Я знаю, что он — доктор и, проваливаясь в потерю сознания, уношу с собой его наклоняющееся ко мне лицо, средних лет, красивое? очень доброе, бритое, с крупными чертами, меж которых темные тени — керосинового освещения? усталости?

Будь я на десять лет моложе — я бы уносила в сон радость об ангеле-хранителе, — так неотступен, светел и добр он был. Он не отдавал меня боли: он что-то вливал мне в рот, в руке у него была блестящая, волшебная палочка, и к утру он наверняка превратился бы в бреду — в фею, но, должно быть, именно тогда он исчез. И это навек так и осталось в памяти видением, потому что — по необъясненным причинам — он больше никогда не вошел ко мне вновь, и, знай я это, я бы наверняка в тревоге бреда не уснула, а я засыпала с растущей надеждой, что с ним я выздоровлю от этой нестерпимой, похожей на смерть — так она была не похожа на жизнь — болезни...

Все это стало ясно — потом. Когда началось возвращение в жизнь, одолевшую боль, бред, страх, слабость. Через много дней. Пока же это было как на качелях: взлеты сознания и бреда, сменявших друг друга, по очереди садившихся ко мне на кровать.

После тяжких дней, лишенных всего, чем мила жизнь, я тихо и жадно, благодарно любуюсь синим цветом Наташиного халатика и ее голубоватыми веселыми глазами, ее хрустально-звонким голоском, ее правильным слухом, завитками мелодии о белых акациях, которые снова цветут... Сержусь на вновь, хоть я уже говорила, что вредно, принесенные два яйца к завтраку и вместе со всеми пугаюсь гудения цеппелина, когда он, жужжа, как гигантский шмель, кажется над самым двором больницы. Радостно жду Льва Матвеевича, который, несмотря на запрет мой, сегодня придет, и как девочка радуюсь оставленным мне апельсинам, которые начинаю сосать.

Лежу, вспоминаю последний миг мой с Мироновым, вернее, его — со мной. (Я не сразу осознала, что этот миг — был!) Миронов канул, исчез, казалось, в тот первый вечер в больнице, когда в бреду они все смешивались в одно: доброе, но оно исчезает, как проплывшая в аквариуме рыба, на ее место плывут другие, уже исчезая тоже: Коля, Лев Матвеевич, тот доктор в белом халате — всех поглотил бред.

И теперь, когда он прошел, я поймала в аквариуме еще одно, что наверняка было: прощальный приезд ко мне Миронова — перед выступлением с ротой в Жирардов, на фронт. Он стоит передо мной, у самой кровати и смотрит неизъяснимым взглядом. Он что-то говорит, но я слов не слышу, звук не доходит, я как-то опаздываю понять: связь слов нарушена, и надо сделать какое-то усилие, чтобы слова догнать и связать, и это именно то, чего не могу сделать.

Глаза! Те самые — и мышкинские и рогожинские, но они до того слились в нем, что вообще непонятно, как бывают другие глаза, то есть: как могут глаза выражать иное, чем выражали глаза тех двух, как могли глаза одного не выражать и того, что в глазах другого — только то и довлело, когда слились... Жирардов! Непонятное слово. Место встречи с флотилиями? С чередой тех цеппелинов германских, приближения одного из которых мы так всей палатой страшились... «Господи, спаси его!» Будь я способна сказать так... — но я знаю, что Бога нет...

Из польской малопонятной речи я с трудом, но все-таки разбираю, что в женской палате — недоумение: кто я, русская «пани офицерова?», которую навещает поляк и к которой с трудом допросился пропуска высокий человек в штатском платье, приехавший будто бы из Москвы.

Он принят тоже как мой «пан» (потому что я так ему рада!), и не скоро поймут больные полячки, что его мне прислала сестра! Но, как одна, — те, что уже покончили с болью и стонами, они засмотрелись на темноволосого, улыбающегося красавца, застенчиво прошедшего по их палате, исчезнувшего в «покоике».

"...Как медленно поправляешься после этой страшной ямы, куда тебя ввергла случайность, куда тебя было совсем засосало...

И как прекрасна жизнь, когда вылезаешь из этой ямы, — вдвое желанней! Как долго тянется день! Я одна из всех не ем ничего мясного, ни яиц, заменяя вредное — молоком и сладким, мне их приносит Ягуся, и, когда она возвращается, я, пока она надевает халат, вижу ее широкую, яркую, полосатую юбку из деревенского полотна, от нее — точно солнце в комнате!

Ягуся убавила свет в лампе, какие уютные тени... И моя бедная девочка, в первый раз раскутанная от компрессовых повязок горла, сегодня мне улыбнулась, когда я дала ей конфету.

Ее нарывы стихают, она уже пьет молоко и так слушала, когда Наташа запела песни, а я еле-еле ей вторила — каким-то певучим шепотом...

А у панны Ядвиги — прелестное личико! Юная героиня романа. Она мне рассказывает о польских писателях, мы говорили о Достоевском, — она любит стихи, внимательно слушала о Марине, и я впервые после болезни читала ей Маринины стихи. Она не могла понять, как мы говорим в унисон и в два голоса, но этого ведь никто не может понять.

Сестра шла по палате, — надо спать, ночь...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"