Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 8
ПОЕЗДКА В ТУЛУ. ВСТРЕЧА С МИРОНОВЫМ. СКАРЛАТИНА
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Звонок — в руке телеграмма: «Встречайте эшелон 37 (цифра) ждите Туле (число и маршрут части) Миронов». И день превращается в бред. Мечусь, складывая: смену белья, мыло, щетку, порошок, книги дневника — читать Коле — он едет на фронт. Это наше — прощанье? Или встреча? Я поеду его провожать... Я жду Маврикия Александровича, позвонила ему по телефону, сказала, что еду.

— А у деточки хватит денег на дорогу? Туда и обратно? — спросил он в ответ, как часто говорил обо мне в третьем лице (как поляки).
— Думаю, хватит.
— Нет, может не хватить. Я привезу. Поезд отходит в... Хорошо, скоро буду.

Это было час назад. Я уже скучаю по нему. В который раз повторяю старой няне, что еду на несколько дней. Чтобы они хорошо запирались. Как одевать для прогулки Андрюшу — ветер, февраль. Если что — звонить Ирине Евгеньевне, она уже приехала из больницы (операция будет весной). Как я расстанусь с Маврикием Александровичем?? И как — там, перед фронтом — с Мироновым? Как бы не опоздать на вокзал!..

— И Ася ни о чем не должна беспокоиться! — говорит Маврикий Александрович. — Я все беру на себя... Сын будет здоров и весел. Я буду у вас каждый день.

Встал. Позади — волшебный прощальный ужин. В небе — закат, в руке — дорожная корзиночка, в кошельке — его деньги: я не успела в банке взять проценты, не застала брата — «попечителя» (я все еще несовершеннолетняя, и без его подписи мне деньги не выдают). Еще раз разорвало сердце зрелище отцовского дома, братниных преобразований в нем. Окна и ветви у бывшей детской, нашего «магического кабинета» — те же, и горит матовый шар лампы над роялем, у лица Бетховена, но уж ни папы, ни мамы, ни Марины, ни меня... и другая антикварная мебель, позолота старинных стульев, и другие трюмо в зале, чужие зеркала в ней!..

Наши руки — М.А. и мои — сжаты, как склепаны. Их сейчас расклепает звонок. Закат становится рыжим, и звонок раздается.

...Один человек, легко спрыгнув, остается стоять на перроне. Другого уносят колеса поезда. Глаза еще видят последние огоньки московские... Ночь!

Я приеду в Тулу за много часов до мироновского эшелона. Хорошо! Отдохну... Тула! Мама с Мусей ездили туда из Тарусы. И мы ехали — сюда на станцию Засека хоронить Льва Толстого.

Тула. Ночь. Разливы путей, гудки товарных поездов, теплушки, эшелоны... Только здесь, вдали от Москвы (где, кроме идущих к вокзалам рот, так мало заметна война), я ощущаю ее вдруг, как распахнутую, накинутую на плечи шинель; ее запах, вес, обнимка ее тяжела; за полы, по ночам хлещущие спешкой, несогласованным с тобой шагом, — гонят, зовут, торопят — и в какой-то утере себя — привычного пробуждают в тебе тебя незнакомого до этой минуты, но важного, самого сейчас нужного, начинающего попадать в такт.

И хоть мое сейчас дело — ждать, только ждать, но и это ожидание — новое, вписанное в военный ранжир этой ночи, вокзальной, именно сегодняшней, именно в Туле, через которую, в несбивающейся череде вчерашних и завтрашних, пройдет уже ожидающийся эшелон № 37. Его ждут, кроме меня, еще многие, тоже свой дом покинувшие по лассо-телеграмме, захлестнувшей и опрокинувшей день.

С кем-то из них уже связала судьба — вопросом, ответом; в толчее и сумятице, в затянувшихся часах ожидания, переходящих уже в сутки, — перекидываемся словами, когда вновь и вновь узнаем друг друга, оставшихся после отправленных и исчезнувших. И все заново — не те усталость, голод и жажда, что там были — дома, все сдвинуто с мест, не узнано, познается впервые, подчиняется новому ходу часов, оркестровке звуков и продвижений, неиспытанной маяте железнодорожных путей, которым имя — война, и в ней все нет и нет — 37-го!..

Уже вспоминается, как полсуток назад со мной тесно, плечо к плечу, был Морек (так зову иногда, подражая Льву Матвеевичу, моего «нового» — навек! — друга), как звучали в ушах слова: «Не к Миронову бы на край света поехала, но — но мне сейчас ровно столько же, сколько ехать к нему — надо остаться с вами!»

"...Осмелев от близкой разлуки, я протягиваю к его рукам — свои, он сжимает мои пальцы, его веки дрожат, губы стараются улыбнуться — глаза наши не могут расстаться — как же мы расстанемся? Длящееся рукопожатие заливает голову вином себя вдруг называющей крови...

В этот миг мой друг делает легкое движение притянуть к себе свою даму — и — и мастерской повадкой танцора он начинает с нею — вальсировать! Как некогда с Мариной и Эллисом по темнеющей зале, они медленно кружат по ускользающему паркету — в ритм превращена нарушившая их мир телеграмма, она вальсирует с ними.

Утеряв было пол комнаты под ногой, я ужаснулась раскрывшимся безднам. «Ритмом, — как сказал Маврикий Александрович, — надо управлять»... И как первый поцелуй — в полусне, так и первое объятие — в танце.

Мудростью мастера, оберегающего ее прежде всего — от нее самой, но она поникает, в позе ребенка, возле него на диване головой в его плечо, в его уже все осознавшие руки.

— Я люблю его — и люблю вас. Что мне делать?.. — Ася поедет. Ася должна ехать. А если Ася захочет — она вернется. Ничего страшного нет!

Он шутит, его светлые глаза дрожат под тяжелыми веками, у рта — мученье... Но я помню ту ночь — и те ночи, когда с Мироновым версты и версты по комнатам, после смерти Бори Бобылева. Темно-золотые глаза под ласточкиными крылами бровей смотрят ей прямо в сердце. Я отставляю стакан, крепкий чай выпит. 37-го все нет!"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"