Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
Глава 8
ПОЕЗДКА В ТУЛУ. ВСТРЕЧА С МИРОНОВЫМ. СКАРЛАТИНА
начало::02::03::04::05::06::07::окончание::содержание

Сережа Эфрон, сияя аквамариновыми главами, стал у меня в ногах — ему не велели ни к чему прикасаться — и сыплет на кровать из наклоненного рога изобилия золотые шары апельсинов. Он кладет сверток вещей, которые мне могут понадобиться; среди них книги — «Вы скоро начнете читать, Асенька!..» — и рассказывает, как меня бросились искать родные и друзья, когда старая няня сообщила, что на несколько часов в Тулу поехавшая «мамочка наша который день как в воду канула», и — как боялись несчастья, как пропала первая телеграмма — как волновались Драконна, Нилендер (с вопросами о корректуре), Маврикий Александрович, Ирина Евгеньевна...

— Все в порядке, Асенька, Андрюша у бабушки, ликует без ваших цветаевских строгостей (сказал Боря), он собирается ехать к вам!
— Милый, чудный Сережа! — говорю я. — Приехали! Как я рада... Но уходите сейчас же! Вы можете заразиться, заразить Алю... Умоляю вас, уезжайте скорее, расскажите Марине и Трухачевым, — мне лучше, а Варшава — это такой город, где может убить бомба, я буду так беспокоиться, пока вы не напишете из Москвы, что вы — дома! Это, собственно, безумие, что Марина вас отпустила, обещайте, что сейчас же уедете, а то я заболею опять! Старая няня у Борисовой матери? Пусть поцарствует Андрюша у бабушки и «Масейки» — только избалуют там мальчика! Сереженька, именем Али — идите! И поцелуйте от меня — всех! Как сладко засыпать после ужина, в тишине, горло уже чуть чувствительно (голова не болит — тяжелая), вытянувшись отдыхающим телом в теплой прохладе простынь.

От Маврикия Александровича шли письма. Его круглый широкий почерк, фразы с польскими оборотами, обращение в третьем лице — успокаивающие слова, обещания за мной приехать, сообщения об Андрюше, о нилендеровской работе над корректурой — были радужным мостом к Москве. Он возражал против перепосвящения ему моей книги, уверял, что он этого не достоин, что обижать Сергея Ивановича... Не слушая, я отвечала, что никто не заставит меня снять ему посвящение, вся книга им прочтена и ему близка — а Ковалев? Зачем она ему в его увлечении мировой бойней, от которой у него, философа, «захватило дух!»

А после писем пришла посылка — чего там только не было! Сладости всех видов, теплый серый халат со шнуром, упоительно мягкий, как кошка, белая легкая вязаная кофточка с малиновым ободком у шеи, теплые туфли, книги стихов Северянина и заводной паяц, хлопавший кружками тарелок из него идущую музыку! Он переехал из моей кровати — в девочкину, вызвав восторг, внесший в ее выздоровление больший прилив сил, чем компрессы и полоскания.

В то время как я, впервые решась тайком встать, в новом халате, расчесав круто завившиеся в жару волосы, озирала с порога палату; с кем-то заговорив, узнав, что опять белок в анализах, обещала поговорить с доктором о неверном при скарлатине питании. Но голова кружилась, пришлось лечь. И тогда раздались шаги, голос, знакомый смех и, кого-то уговаривая и отстраняя — «но позвольте, тут моя жена...» — легким шагом вошел в палату — Борис!

Сколько смеху, юмору и сарказма влетело в нашу больницу с непонятным мужем «пани офицеровой»! И — словно он не ко мне одной пришел, а ко всем, кто тянулся — с постели; многие — посмотреть, услыхать — и понять, иные — превозмогая боль и температуру, прислушивались, переспрашивали, переводили друг другу сказанное, что неслось из открытой двери «покоика», улыбались, сочувствовали, участвовали, — так ярок, так всем принадлежал, так разителен был вошедший, словно спрыгнув волшебно со страниц распахнутого фантастического романа — такой... муж!

И когда закрылась после первого визита за ним дверь, внимание ко мне окружающих удесятерилось. Не только больных, а и самих сестер — настоятельниц лечебницы Св. Станислава! Такого еще никогда не видели здесь, за всю бытность католического заведения! Ну и русские! Пани Ядвига с интересом расспрашивала о Борисе, даром что красоточка и гордячка! И, ответно гордясь печальным родством порванного замужества, я рассказывала польской девушке о наших двух русских семьях и о Миронове и мной решенной своей волей разлуке — ради ненанесения удара вот этому человеку, которого она только что видела. Я уже могла говорить и об этом, как о прошлом, гераклитовой рекой проструившейся болью разлуки с Маврикием Александровичем, моим настоящим (и будущим!).

И может быть, без слов поняла романтическая полячка — ровесница — мою боль о пропавшем на фронте Миронове, прорвавшемся ко мне в мой первый вечер больничный, так прощавшемся на другой день...

"...Обернувшись ко мне, Борис сказал назидательно и печально:

— А вы не заметили, Асенька, что все глупея и глупея за годы, Миша сегодня окончательно перевоплотился в Федю? — неуверенно докончил он...

— В Федю! — утвердила я восхищенно и, в страсти реализации:

— Это его брат, да?

Но даже и не услышав, Борис отвел родство — одним тоном голоса:

— Мы присутствовали при рождении нового феномена, и отныне дух его будет сопутствовать нам. Миша удалился в неизвестном нам направлении.

— Борюшка! А вы Марии Ивановне делаете когда-нибудь «Мишу»?

— «Мишу»? — отозвался Борис, не отзываясь ни на суть вопроса, ни на мой очеловеченный тон.

— Миша удалился уже давно. Как бледнеющий призрак в неизвестном нам направлении...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"