Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 5
ВСТРЕЧА НА ЛЬДУ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Мы беседовали, как всегда. В раскрытое окно — тополь серебристый. Синева. Затем — поздний час. И тогда он встал. Я зажгла лампу и пошла провожать. Дом спал. Я светила ему в передней (парадной): сейчас он переступит порог — и я закрою за ним засов... Когда вдруг — он шатнулся. Глаза изменились. Чтобы не упасть, он прислонился к стене.

— Вам плохо?

Кивок головы. И тогда, еле справляясь с лампой (на ней качнулось стекло) и с ним, взяв его под руку, я, забыв об уже раскрытой во двор парадной двери, быстро и точно действуя, повела его, поддерживая, назад в мою комнату. Нелегко мы взошли лестницу. Я уложила его на Лёрин диван в нашей детской, села рядом. Намочив полотенце, положила ему на голову. Головокружение его проходило. Была слабость. Я меняла на голове холод, молчала. Сердце падало.

Во дворе кинули калитку, и снизу раздался голос Андрея: «Кто настежь открыл дверь парадную? Что такое?» Я бросилась к окну и, перевесясь через подоконник: «Тише! Закрой дверь. Это я открыла...»

Ночь шла. Б.С.Т., приходя в себя, стал говорить — скупо — о своей жизни. С ним бывает плохо (он страшно зол на себя!..). Дурацкая история! Рванулся идти. Я удержала, сказав, что он упадет, а мне провожать его — трудно. Пусть лежит — это пройдет, и тогда…

Тогда — он стал восхищаться мной. Говорить обо мне. Поцеловал мою руку. И были стихи, все еще будто в бреду: «Хотите знать мою богиню? / Мою Севильскую графиню? /  Нет, ни за что не назову...»

А затем — рассвет. И мы уж не можем расстаться. Светлым облаком на нас сходит веселье. Мы сидим у окна, горит крест Палашевской церкви, солнце встает.

Мы — как дети! Без конца смеемся... Не разнимаем рук. Но в кипенье нашего счастья падают вдруг странные слова его, предостерегающие: это ненадолго тьма отступила и безнадежность. Они вернутся, мы не должны обманываться! Это же все бред, моя любовь к нему! Это — роковая ошибка! Я не люблю его, — разве его можно любить? О, я разлюблю его, и он будет один, снова — один. О, какой он будет тогда, помня вот это утро...

И звучат строфы Лермонтова, его любимые (он в семь лет упивался «Мцыри») — «Любовь мертвеца»...

Голос хладен, и в нем металл. (Он хотел уйти от себя, спастись? Но что-то его настигает...)

Пускай холодною землею
Засыпан я,
О друг! всегда, везде с тобою
Душа моя.
Любви безумного томленья,
Жилец могил,
В стране покоя и забвенья
Я не забыл…

Он не кончил стихи. Что-то сильнее их остановило голос. Он смотрел мимо меня, рот был сомкнут, взгляд устремлен, оторван, и был в его синеве — лед. И опять стихи — (Сологуба) о смерти.

...То не голос трупа из могилы темной,
Я перед тобой!
Слушай, как восходит в твой приют укромный
Голос дерзкий мой!
Слушай, мандолине душу открывая,
Как звенит струна...
Про тебя та песня, льстивая и злая,
Мною сложена...

Но и это прошло.

"...Утро. Мы что-то едим, я принесла снизу. Потом улица. Мы идем и никак не можем расстаться. Но надо: у меня экзамен. Расстаемся! Я переодеваюсь и еду в гимназию. Не спавши минуты со вчерашнего утра. Как во мне — светло... Сейчас мрак не пугал меня. Б.С.Т. — мой!

Я вошла в класс — на крыльях. Тема сочинения была — «Творчество Екатерины Великой». Я его совершенно не знала! Даже не раскрывала. И совсем не любила ее, — наоборот. У двух ближайших подруг справа и слева — руки дрожали. Я села, блаженно глядя на них, взяла перо — и первая кончила (волнуясь — а вдруг первой подаст Алиса Говсеева?). Я хотела подать первой сегодня — но решила все же перечесть, и первой подала — она. В сочинении я доказала, что современники Екатерины были даровитее ее, что она и ее творчество преувеличены, — развенчала ее — в прах. Я не привела ни одного названия, кроме «Фелицы», — потому что не знала: всё — «из головы!», — умело лавируя меж неназванным, тоном девяностолетнего мудреца.

...И именно в этот день вдруг пришел — Эллис! Много больше года не бывший у нас. Поразился тем, как я выросла. Читал стихи. Всколыхнулось все отрочество. И когда, полный мной, нашим счастьем (пусть мрак сторожит, оно — наше!), Б.С.Т. входит ко мне, я упорно слушаю Эллиса, знакомлю. Мне сладко видеть, что Б.С.Т. чуть бледнеет, внимательно взглядывает на Льва Львовича. Затем рушится и это — и мы все трое погружаемся в неповторимую беседу и в мир стихов, в наш мир. Ах, Марины нет! Как бы она была сейчас с нами!.. Эллис уходит поздно. Не зажигая
огня, сидим вдвоем у окна, где сидели утром. (На диванчике, где с Нилендером и с Мариной...)...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года