Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 5
ВСТРЕЧА НА ЛЬДУ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Однажды напротив нашего дома на углу Трехпрудного и Козихинского собралась толпа перед парадным высокого нового дома. Городовые не пускали, был шум, крик. Идя куда-то, только что выйдя из дома, я попала в эту толпу. В ней мелькнуло личико Лены Гехтман, ее беспокойные русые косы, возбужденьем сведенные светлые глаза. Она схватила меня за руку. «Какой ужас! Правда? Убить человека, женщину!..» Я узнала, что в одной из квартир дома муж убил жену. Все сжалось внутри… Полиция разгоняла народ. В глазах Лены (как она сюда попала?) отражался ужас, всколыхнувшийся во мне. Мы что-то хотели сказать друг другу — но нас оторвало, оттеснило...

В каком году был построен в Москве Казанский вокзал? Любование москвичей грандиозным зрелищем широко раскинувшегося массива нового вокзала в восточном стиле, радостно для глаз украсившего площадь со скучным, казенным Николаевским (Петербургским) вокзалом и кустарно-русским Ярославским.

Б.С.Т. — эти тройные инициалы я несла в себе, как тот рыцарь из позже прочитанного «Идиота» Достоевского. «Н.Ф.Б.» своею кровью начертал он на щите. Кровью, конечно... В те дни я росла, как сказано в сказках, «не по дням, а по часам». И если взглянуть глубже в это странное вырастание — я вовсе не росла из девочки в девушку. Ни с какой девушкой ни из одного романа прочитанного — я не видела с собой соответствия. Ни один герой самого фантастического рыцарского романа не был сходен с Борисом Сергеевичем.

Только одна книга волновала меня близким звучанием, одно расставание перекликалось с тем, что для меня наставало. «Леонардо да Винчи» Мережковского, толстый том с огненно-прохладными описаниями встреч Леонардо и Моны Лизы Джиоконды. Их молчание о их любви. Ее замужество. Их обреченность. Борьба Леонардо — с сердцем. Разве — я понимала же! — не так борется Б.С.Т. — с любовью ко мне? Он победит ее. Мона Лиза! Разве я не вынесу то, что вынесла ты?..

Дни шли.

С замиранием сердца ждала я дня, когда скажу Б.С.Т. о моем скором отъезде. Как поведет он себя? Вся весна проходила под его знаком. Распахнув все окна моих двух комнат в чудный наш детский двор, в запах клейких тополиных веток и талой земли, в курлыканье голубей, в дожди, в колокольный звон Пасхальной недели, я доканчивала читать том о Леонардо да Винчи. Я была в той эпохе, как сквозь сон воспринимая день.

Скоро я освобожусь от гимназии и поеду к Марине. Подруги боялись больше всего сочинения, о котором я даже не думала.

Он, конечно, придет ко мне сегодня и еще, может быть, и перед моим отъездом, в последний раз, придет — и уйдет,
не сказав ни слова. Я в совершенной лихорадке жду звонка. Звонка нет. Опоздал? Не придет? И уж волна меня подымает — «Ну и пусть! И отлично! Кончено. Я ему не напишу!», — когда раздается звонок. Что его — ясно: точно и четко, в меру длинный, он отсечен его рукой, ничьей больше. И раньше, чем девушка успевает в кухне накинуть платок, чтобы спешить по мосткам в дом, я, слетев по лестнице, уж иду, нарочно замедленно, залой — в переднюю. Отворяю одну дверь, схожу ступеньку — подымаю засов второй двери... Есть ли минута — чья-либо, во всем свете! — счастливее сейчас моей?

Молодой Леонардо входит в дом молодой Моны Лизы Джиоконды. И будущее неизвестно.

Вечерняя полутьма. Бело-янтарный шар стенной бралампы. Высота залы. Легкость наших шагов, рядом, по паркетному золоту, заменившему серебро льда.

Мы входим наверх, медленно, учтиво беседуя о его запоздании, по ступенькам, только что слышавшим мой каскад…

Марина уже в Гурзуфе. Она писала о чудных пушкинских местах, о прелести своего одиночества, о волшебстве прогулок, и солнечных (она очень любила загар), и лунных, о счастье быть у моря (то детское, пушкинское «К морю»)...

И писала она еще о мальчике-татарине (я забыла его имя — не Осман ли?), Марина так часто вспоминала о нем. Этот мальчик так привязался к ней, что пытался за ней ходить — всюду...

"...Это было, должно быть, в марте. Был вечер. Назначенный час прошел, я ждала, одна, в своей комнате, во мне, в душе — бег с горы! — введя гостя в нашу детскую комнату, я прохожу мимо маминого (еще бабушкиного — той, двадцатисемилетней, умершей) комода.

Зеркало отражает печальное лицо, полускрытое пышной волной доходящих до плеч волос. И за мной — насколько же прекрасней меня! ослепительней! — широкого в плечах, стройного в талии человека.

Вижу его впервые без шапки. Величавый прекрасный лоб. Глаза. И какие волосы! Пышней моих! Цвет сиянья! Беспощадно прямо у шеи подрезаны. Лист? Шиллер? Леонардо да Винчи...

Я не помню бесед этого первого вечера у меня с Б.С.Т. Помню, как мой гость ходит по комнате, как подают нам на подносе чай и как мы всё не пьем его. Борис Сергеевич сидит на мягком красном стуле с высокой спинкой, сбоку от моего письменного (маминого) столика, а я — в том конце.

Затем он встает и снова ходит по комнате легкими большими шагами, необычайно ритмично, мимо Лёриного красного с черным дивана, старого, как мир; мимо книжного шкафа с гирляндами цветов Лёриной живописи на желтоватых вставках (вместо стекол); мимо вероккиевского гипсового бюста «Мальчика-монаха» — и назад по ковру, мимо выступающей печи с блестящими белыми изразцами и синими каемками меж них, под низким потолком, к бабушкиной кушетке серо-коричневой с рыжей атласной подушкой, на ней голова херувима, маслом — той самой кушетке, на которой, уснув, двадцатилетняя тогда бабушка наша уронила третий томик Пушкина — и уже никогда его не нашла...

Б.С.Т. говорит о Лермонтове, о Достоевском, о Полежаеве, о Канте, которого изучает. Была ли дома Марина, зашла ли она к нам? Вскоре она уехала в Крым...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года