Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 5
ВСТРЕЧА НА ЛЬДУ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Приблизительно в это время Толя Виноградов дал мне читать книгу «Дафнис и Хлоя». Дочла ли я ее до конца? «Какая
безобразная, стыдная книга», — думала я... Для чего он мне дал ее? Он, на сколько лет меня старший? Он же знал, что я прочту эти дурацкие противные строки: что когда любишь друг друга — нет другого утоленья, как «целоваться, обнимать друг друга и обоим лежать вместе голыми»... Это просто порнография, и он страшный хам! О, я сумею ответить ему! Он ждет от меня вот именно этого — негодования? Чтобы я ему это сказала? Не дождется. Я ему верну эту книгу без единого слова. Если спросит — осмелится — скажу: «Скучная книга...». И — всё. Как прекрасно: «Эрос и Психея», и какая гадость «Дафнис и Хлоя»...

Марина собиралась в Гурзуф и списывалась с кем-то – о комнате. К концу моих экзаменов она должна была быть уже в Коктебеле, у Максимилиана Александровича Волошина. Я собиралась туда же. Это будет мое первое самостоятельное путешествие. Приближались экзамены. Я не занималась, я была уверена, что хорошо сдам. Но все последние вечера я провела в обществе Б. С. Т. – у. нас дома. По пути на экзамен по химии я выучила на извозчике, 48 формул, почти незнакомых. Из них меня спросили две: воду и серную кислоту. Их помню – и только их: Н2О и Н2504 – до сих пор.

Приближались экзамены. Я не занималась. Я была уверена, что хорошо сдам. Только математика меня тревожила: проболев еще зимой, я отстала, и теперь пришлось просить папу, ввиду ответственности этих экзаменов, взять мне репетитора. Он приходил — пушистоголовый кавказец, застенчивый, стеснявшийся очень своей взрослой уже ученицы, объяснявший из всех сил (а мне, душой с Леонардо, Моной Лизой и их «потомками», — алгебра и геометрия просто не шли в голову). Нина Мурзо, из квартиры которой он звонил мне как-то по телефону, рассказывала, смеясь и изображая, как он кланялся в телефонную трубку, уславливаясь со мною о часе урока. Милый человек! Но мы еще так мало успели пройти, а математик беспощадно вызывал меня к доске.

Я покорно вычертила радикал, и начало под его длинным хвостом рождаться «подкоренное количество». Извлечение корня? Я его понимала туманно. И когда очень скоро под язвительным взором худого, бледного мучителя в вицмундире я зашла в безнадежный тупик, а класс, кивая, шипя, артикулируя ртами, старался бесшумным оркестром меня выручить, — я, так долго шедшая на пятерках, в последний раз взглянув на доску, где возле подкоренного количества значились черточки горизонтальные и, под ними, вертикальные (нечто вроде деления, с виду), — с веселым спокойствием отчаяния и отваги произнесла ясно, громко, смирив в себе все эмоции, в ответ на учителево «Ну, а теперь?»:

— Теперь? — медленно сказала я. — Теперь мы точку «А» (я это «А» написала в уголке верхней точки), соединим с точкой «В» («В» возникло на другом конце неявно-геометрического прямого угла) и, соединяя сии точки гипотенузой, — еще медленней, внятно и громко: — мы получим равнобедренный треугольник!

Да, такого зрелища на уроке алгебры не ждал человек в мундире. Был миг тишины. Затем класс грохнул неистовым хохотом! Одобрения! Они — поняли! Всю дерзость моего детски-невинного, сыгранного спокойнейшего лица — и жест скромности: обойдя, дать всем лицезреть совершённое. Тогда рука, бледная, в рукаве вицмундира, поднялась, как лапа кота; зашипевший тишайший голос над наставшей тишиной почти не вознесся — и все ж его все услыхали: «Тише! Госпожа Цветаева — б’р’едит!» И, ядовито улыбаясь, он встал.

Как он мил был мне в этот миг! Только он был спутником моего дерзкого фиаско. И как было мне его жаль! И такой худой... Доверчивый класс — восхищался? А я — я только его видела, супротивника... (И грассирует, как Б.С.Т.!) Но «le vin est tire, il faut le boire...» (вино откупорено, приходится его пить, фр.) — и мне пришлось притвориться веселой.

15 мая Б.С.Т. пришел ко мне. Я хотела сказать, что скоро еду. А пока я решалась, страшась его в следующую минуту (что — выдаст себя?), он сказал мне, что скоро уезжает. Далеко. И надолго. Когда мы шли с катка мимо дворов Молчановки, он сказал, что «тут однажды было очень страшно...» и, уклончиво, полусловами — о бомбах и прокламациях, — за ним и братом гнались, «да и теперь-то...». Словом, он едет. Сегодня пришел проститься. Мир рухнул из-под моих ног.

"...В магазине Аванцо я не нашла портрета Леонардо да Винчи. Но у Дациаро я над этим портретом замерла в каком-то испуге. И тотчас же рука легла на иллюстрацию, закрыв бороду. В художническом берете, старинном, в средневековой мантии, из бледно-коричневого тона на меня глядел a trois quarts — Б.С.Т.

Сходство было разительно! Тот же прозрачный холодный взгляд прекрасных, глядящих вдаль глаз, та же горбинка носа с ярко очерченными ноздрями. Тон светлой сепии приближался к золоту волос Б.С.Т.

Я стояла потрясенная, сердце билось каким-то ужасом: значит, он уйдет от меня, как Леонардо ушел от Джиоконды, — это же одна душа!

Я унесла портрет — драгоценность, тайну. И пошли в дневник литься страницы о нашем близком прощании, которое поймет только Марина. Кто, как она, поймет, что я не могу сказать ему, что люблю его?

И что и он не скажет этого мне! И то, что он не скажет мне о своей любви потому, что не хочет любви на своем пути, только изучающем, созерцающем жизнь.

Он должен меня отмести, чтобы не сойти с пути созерцания. И я, любя его, должна отдать его, не поднять на него глаз. Стоять только с опущенными руками...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года