Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 5
ВСТРЕЧА НА ЛЬДУ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Мы давно уже несемся опять, взявшись за руки перекрестно, как в салонных танцах, слитые в одно стройным, неумолимо правильным взмахом крылатых ног, – вот для чего я год назад встала на норвежские! Я и не знала, летя одна по с детства родным Патриаршим, – что так буду лететь вдвоем, вверив себя мужественным рукам, правящим гигантскими нашими шагами, сдвоенными в полете, так умело, уверенно ведущими поворот на лету, чуть отгибаясь влево и меня наклоняя и вновь выпрямляясь той природной стройностью, которой владеет в чаще олень, в море – парус.

– Асичка, сейчас последний марш будет! Уходим? — кричит мне, пролетая к выходу на своем нурмизе, с кем не вижу, Нина Мурзо. Ее лицо рагорелось. Как она прелестна сейчас!

На другой день, выходя из гимназии (почему-то я шла одна), думая о Борисе Сергеевиче, – мне имя это нравилось, волнуя сходством с тем героем из «Горбатовых» Всеволода Соловьева, который так долго жил в Индии, изучал магию… Я в задумчивости завернула за поворот одного из Кисловских переулков и готовилась переходить улицу, как вдруг из-за утла непринужденно и просто, как всякая сумасшедшая явь, вышел, не видя меня, легко пружиня шаг, стройный человек, в распахнутом пиджаке (был мороз), в темно-желтого цвета соболиной шапочке; ее мех был темнее волос, золотых при дневном свете и обрезанных, как у Листа, пышно и прямо. Что-то от Кирибеевича мелькнуло мне – тот молодец в «Купце Калашникове» Лермонтова! – во взгляде синих, изумившихся и тотчас же засмеявшихся глаз, когда он узнал меня.

Весь остальной февраль мы каждый день встречались на катке с Борисом Сергеевичем — так церемонно я звала его, настолько старше меня он мне казался. Его нельзя было назвать «юношей» — вся повадка его была взрослее, увереннее — мужская. Нет, не мужская — мужественная! Собственно мужского, того чужого и страшного, о чем говорилось в Марининых стихах "В чужой лагерь" ("Вечерний альбом". Москва, 1910) и чего мы так сторонились в каждом, что мелькало почти во всех, что тяжко брезжилось (будто дремало) в Толе Виноградове, — этого в Борисе Сергеевиче не было и следа.

Вечер с ним — было высокое упоение! От этого он бы от всех меня защитил (без единого намека на готовность к такой защите. Он вообще не снисходил к этим темам). Своим как лед прозрачным, синим взглядом он глядел в иные края; куда? Вот на это я бы не сумела ответить, и он не хотел говорить, закрытый на все замки. Но — в общении, в обращении он был совершенно прелестен: тонок, внимателен, безотказно и беспредельно умен, легок, весел, грациозен в любом повороте беседы, увлекателен в таланте речи, почти галантен (слава богу — почти!). И всегда с оттенком шутливости; и при всей этой «близости» — отдален, сомкнут, окружен кольцом ежеминутной возможности отступить: непроницаем.

Мы выдумали, может быть и другим конькобежцам известную, но страшную, конечно, игру: лететь, закрыв глаза. Мы крепко брались за руки, перекрестно, и, слитые от плеча их напряжением в одно, уговорясь не глядеть, решались
мчаться только с опорой рук, прижатых крестом к туловищу, и ног, отмахивающих лед одновременным, мощным, широким и легким движеньем норвежских «ножей»*. Как мы не налетали на таких же, как мы, или на перерезывавших нам путь, что иногда бывает?

Иногда мело и каток был не разметен. Иногда становилось трудно кататься, так мягок делался лед; наши беговые коньки врезались, крошили его. Вечера были светлее, небо — ярче; по небу бродили весенние облака, рыхлые, низкие, солнечные. Думал ли и он о скором расставании нашем? Боялся ли он его, как я? Или... Честно, просто: он сможет без меня жить? Я — не смогу. Что же делать? Мир — такой богатый до него! — стал беден! Пресен. Господи, помоги!

А весна подходила, грозя превратить лед катка – в снег и воду, вырвать из-под ног почву наших фантастических встреч. Марина слушала мои рассказы о Борисе Сергеевиче с сердечным вниманием. Она понимала прекрасно, что этот человек ни с кем из наших друзей не идет в ряд. В каком году был построен в Москве Казанский вокзал? Любование москвичей грандиозным зрелищем широко раскинувшегося массива нового вокзала в восточном стиле, радостно для глаз украсившего площадь со скучным, казенным Николаевским (Петербургским) вокзалом и кустарнорусским Ярославским. Были теплые дни, флорентийская эмаль неба обводила новые очертания над площадью, и плыли над мавританскими крышами пышные, как сбитые сливки, московские облака…

"...Я забыла написать об одной дружбе-увлечении Марины. Это было, когда она жила уже внизу, осенью 1910-го, до встреч, ее теперь наполнявших.

Где-то на гимназическом вечере, кажется, она познакомилась с Евграфом Баскаковым. Помнится, он был знакомым моей Галочки; еще юноша.

Темно- и длинноволосый, довольно высокий и сгорбленный, смуглый, он обладал обаяньем, своеобраз ным и неврастеническим. Может быть, что-то роднило его с Владимиром Оттоновичем? У него была неясная дикция, это умиляло. Был застенчив, но этой застенчивостью пренебрегал, силясь через нее шагнуть в нужную ему беседу.

Он ходил по комнате, опустив лицо, что-то говоря, помогая себе жестами, — впрочем, связными; было вокруг него какое-то бормотанье, трогавшее нас юмором. Юмор пробуждал нежность. Вряд ли он понимал или ценил, как надо, Марину. И недолго я встречала его у нее.

Но все же была пора, когда Марина ждала его и, может быть, писала ему письма. Через его голову, конечно, какому-то будущему собеседнику. И была смешная мелочь: Марина звала его «граф». «Ев» — опуская. Граф Баскаков — это звучало романтикой! Подымало к страницам «Войны и мира» — граф Ростов, граф Безухов... Евграф же был — ни к чему. Впрочем, Пьер Безухов ни Марине, ни мне близок не был. Умилял, не больше...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года