Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 7
МАВРИКИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

Новый год мы встретили бутылкой литовского меда и курением разных папирос. Пили чай. Время шло. Я прочла ему мою сказку о человеке и кирпичиках (она ему очень понравилась, см. Примечание №15) и несколько отрывков из дневника. То место, где я прошу меня оставить в покое и не учить меня жить, он назвал самым лучшим из всего, что я ему читала.

— Это удивительно, это прекрасно! — сказал он.

И когда, уже глубокой ночью, наш разговор стал до конца откровенным, я сказала ему о многом: о моем холоде, о глыбе льда, о том, что я иду к полной жестокости — в жизни, с абсолютно чистой душой. С ним удивительно то, что он так прекрасно понимает шутку, намек, иронию и сам так красиво и тонко шутит. Это ранит. Иногда он опускал голову в руки и так сидел, слушая.

— Сильный человек должен взять жизнь — так в руки, чтобы... пьянеть от нее! — сказал он. Он все понимает. Он сам такой. Он говорил о своем непонятном равнодушии к жизни. Он очень, очень умен. Очень тих. Очень обаятелен. Очень неизвестен.

— Я, пожалуй, иду к тому, чтобы брать жизнь в руки, —сказала я, — по крайней мере, вот уж год, как я делаю всегда только то, что хочу...
— И продолжайте так поступать! — сказал он серьезно.

Я улыбнулась. Мы курили, молчали, потом снова начинали говорить.

Когда в семь часов он встал, чтобы уходить, я просто и спокойно спросила позволения поцеловать его руку. Когда он сказал, что нет, я возразила с улыбкой:

— Но если я этого хочу? Вы что же, меня спасаете? Не стоит! Я ни за что не погибну! Но этим вы доставили бы мне — удовольствие.

Я стою, прислонясь к вешалке, не зажигая света. Рассвет. М.А. стоит передо мной в пальто, держа в руке книги и шапку. Я его вижу слабо, почти не вижу лица. Я вижу белый блик (лицо), окруженный чем-то черным (мех). Мы шутим. Мы все время шутим. Я устала. Он хочет идти.

Я все не отпускаю его, он называет меня безжалостной принцессой — ведь он не успел отдохнуть до занятий. Я прошу его подарить мне золотой мячик, чтобы я им играла в саду, как в сказках. Я очень люблю мячики. Он просит меня начинать заниматься, говорит, что это ему будет толчком к тому же, а я говорю, что поеду его провожать на вокзал, когда его возьмут на войну, и на сутки приеду ухаживать за ним, если он заболеет.

Когда я прощаюсь с человеком, мне всегда кажется, что я вижу его в последний раз.

Я не вижу его лица, но чувствую на нем улыбку.

Черный силуэт, белые пятна рук, держащих шляпу. Утро?

Ночь? Все — призрак, все — сон. Мы выходим. Через косые vitreaux (витражи, фр.) стеклянного коридора падает ранний свет.

Только что ушел М.А. Далеко — колокольный звон. Мне нечего записать. Ибо он — мой друг на всю жизнь, ибо я очарована им без остатка, и оттого так шутливы речи мои!

Как передать вас, переходы от шутки к серьезному, шутливое и серьезное — вместе, как мне рассказать тебя, ночь, час за часом... Как передать вас, очарование, прелесть его лица?

И беспорядок комнаты, запах папирос, массу окурков, упавших на пол, шкуру, отодвинутый стол с распахнутыми тетрадями и это короткое пожатие руки?

Я буду умна. Я скажу: я люблю его. Тут мне дастся право — оставить белым листок, ибо любовь — чувство тонкое, и мне
простится...

М.А.! М.А.!

Примечание №15:

…сказку о человеке и кирпичиках… — Эта сказка упомянута в книге АЦ «Дым, дым и дым», не сохранилась.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Об этом же периоде жизни из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Издание 1995 года"
продолжение, к началу

В комнате – покой и гармония. В моей жизни такое было в первый раз. Как долго я жила без него! Как долга и тиха ночь. Но уже свет. Усталые от волшебства беседы, мы расстаемся -для недолгого сна перед днем. В этом сне мы, может быть, вновь будем вместе.

Дружба Марины с Аделаидой все крепла. Со мной о мыслях моих Марина не спорила. Многие из них она разделяла, в другие – не вмешивалась. Она была в те годы особенно нежна ко мне. И в это время, когда я ездила к цензору, пригласившему меня, чтобы выправить некоторые резкие выражения о божественности, которые «не допустит наш батюшка, или книгу придется арестовать, задержать», и с сожалением говорил о моей такой умонаправленности «дочка Ивана Владимировича…» (но книгу все же пропустил).

Марина писала стихи. С горечью, еле сдерживая отвращение, рассказывал о войне В. А. Павлушков, врач, второй муж Драконны. Лицо Володи, обрамленное незнакомой выросшей светлой бородкой, постаревшее, измученное, было надменно; за этим выражением отчужденности от живых в тылу была потрясенность фронтом.

продолжение