Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 7
МАВРИКИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

Узнав, что моя бабушка была полька — урожденная княжна Бернацкая (см. Примечание №10), он говорит (о, поляк!), что во мне не одна четверть крови — польской, как я сказала, а... Но я, несмотря на такую любезность — «предпочитаю быть русской». Уже около двух часов длится наш разговор. Я думаю о Дмитрии Ильиче с легкой тревогой (как он встретит меня? Как я войду? Что я скажу?). В ответ на мой рассказ о кольце он восстает против экспериментов, боясь, чтобы таким образом я бы всю жизнь не сделала экспериментом. Я смеюсь, возражаю.

— О, я люблю эксперименты, — говорю я. — Люблю, например, держать в руке коробку конфет и думать: предложу я конфет или не предложу?

Он улыбается. Я чувствую — словно волну его восторга, у меня от нее в голове — чуть туманно!.. — она меня обволакивает, да — неподдельная радость в его почтительном обращении со мной. Наконец, я подаю ему руку, говоря, что теперь я прощаюсь, потому что...

Когда я встала, уже день на половине, и мой вчерашний собеседник давно сидит в какой-нибудь столовой, пьет чай или говорит с кем-нибудь.

И после всего — любо мне сидеть на дрянном московском извозчике и по изрытой мостовой ехать в свою улицу от Зоологического сада. И говорить с извозчиком (старик):

— Полиция-то чего смотрит? Все рессоры переломать можно!! А?

Жду пана Леона. Вчера он был у меня. Кто он? Он человек — не мысли, а дела. Он — великолепный герой романа, и очень умный. Он знает, что женщина — всегда только женщина, и рад тому, что не было среди них гениев (музыка, живопись — области, им открытые). Очевидно, что мир двигает не кто иной, как мужчина.

В жизни главное содержанье — любовь. Она аналогична смерти, с нею нельзя бороться, и потому:

— Вы молоды! Вы еще — не любили! Это все были —суррогаты любви!

Я бессильно молчу, уронив на колени руки, поднося к губам папиросу, которая вспыхивает жадным огнем... Он говорит, что я — ребенок, он не видит пламени моих мыслей. Он — из тех, которые говорят, что все изменяется и что и вы не знаете свою судьбу! Несколько жестов, прелестных; красивый жест — подняв голову, глядеть сверху вниз; и дрожанье улыбки. Это человек жизни, наслаждения, красоты, искусства, любви. Страсти!

Бориса уже нет в Лефортовских казармах. Он переведен в военную психиатрическую больницу. Находится на испытании. Я еду туда. Он выходит ко мне в приемную, в которой почти нет мебели. Торт, привезенный ему, он еле воспринимает. Он оживлен какой-то незнакомой мне сосредоточенностью.

— Сумасшедшие — очень интересный объект для наблюдения, — говорит он, — и тут есть один тип, фамилия его — Кильдюшевский. Он совершенно убежден в том, что я — сумасшедший, а себя считает — здоровым! В то время как он — настоящий сумасшедший, а я совершенно здоров. Я здоров как бык, — повторяет он свою привычную поговорку, — и наши беседы достигают иногда высшей степени занимательности!

Экспериментируем друг над другом. Кильдюшевский уверяет меня: «Не-ет, вы, батенька, настоящий сумасшедший», на что я ему говорю: «Нет, дорогой, я-то здоров, а вот вы — сумасшедший пятьдесят шестой пробы! Экспериментируем и над другими. Недавно я, встав из-за стола, взял мою мисочку, стал с нею идти вокруг стола. Смотрю — один встал и тоже взял миску. За ним второй, третий — и так все сумасшедшие! стали ходить вслед за мной вокруг обеденного стола с мисками в руках.

И только энергичное вмешательство надсмотрщиков с трудом водворило порядок. Я видала, что Борис совершенно поглощен сумасшедшими и их жизнью; он не отзывался ни на что вне больницы. С тяжелым чувством уехала я от него. И долго и по выходе оттуда он не переставал говорить о своем тамошнем спутнике, и имя Кильдюшевского так и осталось для него незабвенным.

В этот вечер мы уговорились с паном Леоном, что он привезет ко мне своего друга. Я приехала с лекции из Университета
Шанявского и жду.

Примечание №10:

…княжна Бернацкая… — «Бернацкие — старинный дворянский род шляхетского происхождения внесен в одну из частей книги княжеских родов Смоленской губернии» (МСЦ. Т. 7. С. 302). Также в статье «О Сусанне Давыдовне Мейн (Бабушка Тьо)» исследователь Е. И. Лубянникова пишет, что А. Д. Мейн «по праву рождения был внесен в 6-ю часть (древнее дворянство) дворянской родовой книги Петербургской губернии...» (На путях к постижению Марины Цветаевой: сб. докладов. М.: Дом-музей Марины Цветаевой,
2002. С. 42).

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Об этом же периоде жизни из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Издание 1995 года"

"...Случайный знакомый польский архитектор Лев Матвеевич, пан Леон, очень хотел привести своего друга, инженера Маврикия Александровича, много мне о нем рассказав как о сочетании ума и доброты. Но в назначенный вечер пана Леона вызвали в Варшаву и он уехал, оставив другу мой телефон. Тот позвонил и сказал, что случилось!

– Мне жаль, что ваш друг уехал, – сказала я. – А я давно дома и вас ждала.
– И прошу извинить меня за поздний звонок, я не мог исполнить раньше поручение моего друга…– Вы провожали его? – Да. Сейчас уже поздно. Вы, верно, ложитесь, но вы разрешите мне быть у вас в другой день, вам удобный? – Я сейчас не ложусь. Я ведь ждала вас с Львом Матвеевичем. Если можете прийти – я буду рада. – В таком случае, если вы разрешите, я буду через полчаса...".

продолжение