Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 7
МАВРИКИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

Как дома тихо!.. Впустившая меня прислуга снова пошла спать, няня вздохнула во сне; Андрюша, пробормотав, заснул, я одна не сплю — и не хочу спать после всей усталости поздних лекций. Сна — ни в одном глазу! Сейчас будет звонок телефона, и добрый, низкий, ласковый голос старшего спросит, вернулась ли я из Университета, не устала ли, можно ли ко мне с тем другом, о котором он мне говорил?

Как странно наверняка знать, что именно так оно будет — второй раз пережить сейчас то, что я только что пережила! И голос, конечно, покажется чуть иной — не так бодр, не так ласков? Какие-то незнакомые ноты... в этом и есть восторг жизни, ее тайна, что за ней не угнаться, она всегда впереди даже самого таинственного воображения...

Но жизнь что-то медлит сегодня. Уже десять, уже двадцать минут я дома, уже полчаса! Тихо.

Они — не придут? Я не увижу этого удивительного друга, его, в котором, как он сказал, слились князь Мышкин из «Идиота» и Ставрогин из «Бесов»!? (И разве такое может быть?..)

Мне вдруг все кажется — сном. Ничего не будет? Я уже почти час дома! Уже ночь...

Но, однако, это просто невежливо так заставлять себя ждать — и не позвонить даже, что не придут! Зеркало отражает побледневшее лицо, усталое, чуть грустное. В этот миг раздается звонок телефона. Сердцебиение ли застилает голос? Или голос говорящего тих? Но это вообще не тот голос! Очень издалека, прохладой или смущением? — веет от медленных, с польским акцентом, слов:

— Мой друг Лев Матвеевич просил передать извинение и привет, его срочно вызвали телеграфом в Варшаву, он уехал, взяв с меня слово, что я позвоню вам.
— Спасибо. Мне жаль, что ваш друг уехал... А я уже давно дома и вас ждала.
— Я прошу извинить меня за поздний звонок, я не мог исполнить раньше поручение моего друга...
— Вы провожали его?
— Да. Сейчас уже поздно. Вы, верно, ложитесь — но вы разрешите мне быть у вас в другой день, вам удобный?
— Я сейчас не ложусь. Я ведь ждала вас с Львом Матвеевичем. Если вы можете прийти — я буду рада.
— В таком случае, если вы разрешите, я буду у вас через (пауза) полчаса.

Слова все так же медленны, от них веет задумчивостью и прохладой. Он не спешит. Нет тревоги. Тут какая-то сила? Я кладу телефонную трубку. Я стою на пороге своей — она одна в доме не спит — комнаты, трогаю шпанечек в стене — и загораюсь люстрой, всеми ее вспыхнувшими свечами (или она — мной?). Лихорадочно, с четкостью сна, я оглядываю стены, картины, книги. Диван. Поправляю цветные подушки. Штору левого окна — загнулась. В зеркале лицо — горит. От люстры? Молодо. Ярко. Завивающиеся концы волос у плечей, золотой их изгиб у виска... За плечом нагнулась стена, окунулся в свет пейзаж Коктебеля; корешки книг. Как по-иному тихо, чем десять минут назад!

Ясное ощущение праздника: я вступаю в неведомую желанную душу. Еще раньше, чем она переступит порог.

Интонации голоса уже мучают! Обаяние чуть польского выговора... «Господи!» — говорю я, не слыша, что зову мне несуществующего Бога, но меня прерывает звонок.

— Не надо, не вставайте! — говорю я прислуге, было на звонок заворочавшейся. — Я отопру сама! Спите!

Лунный — или фонаря с улицы — мглистый свет, косо, через переплеты коридорных окон, моя тень через путаницу света и тьмы, мой быстрый шаг вниз по ступенькам, острый холод зимы, щелк замка — и я уже не одна, нас двое. Две улыбки, рукопожатие. Я почти не вижу его.

Свет белого шара, матового кронштейна передней освещает входящего невысокого человека в черном — оно щегольское? — скунсовый воротник — пальто (но я мгновенно отмечаю уют его в длинношерстном меху воротника и высокой шапки, узенькой, в густоте резко опущенных темнорыжих усов, в бледности щек, каких-то сейчас усталых, худых, чисто выбритых; даже в трепете век, тяжелых, семитских, во взгляде больших — серых? — глаз, благожелательных и застенчивых.

Словно он пришел меня успокоить, из ночи — зимы и жизни. Ничего не говорит, смотрит. Снял черную шапку — круглый абрис высокого, широкого лба, переходящего в лысину (ему на вид почти сорок, но от его друга знаю — ему тридцать лет!). Повесил пальто, за мной входит в мою комнату, в нежданный (забыла ее!) блеск люстры. Она не нужна сейчас. Я зажигаю настольную лампу, ее бледно-желтый шелковый абажур теплом озарил мой уют. Люстра увяла, стены вновь полутемные; смутно блестит угол стекла над сине-зеленым овалом киммерийского Максова озера. Я приглашаю сесть.

Праздник начат.

Об этом же периоде жизни из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Издание 1995 года"
продолжение, к началу

"...Слова медленны, от них веет задумчивостью и прохладой. Он не спешит. Нет тревоги. Тут какая-то сила?

Я кладу телефонную трубку. Стою на пороге своей – она одна в доме не спит – комнаты, трогаю шпанечек на стене – и загораюсь люстрой, всеми ее вспыхнувшими свечами (или она – мной?).

Лихорадочно, с четкостью сна, я оглядываю стены, картины, книги. Штору левого окна – загнулась.

В зеркало лицо горит. От люстры? Молодо. Ярко. Завивающиеся концы волос у плечей, золотой их изгиб у виска…

За плечом в зеркале нагнулась стена, окунулся в свет пейзаж Коктебеля, корешки книг. Как по-иному тихо, чем десять минут назад!

Ясное ощущение праздника: я вступаю в неведомую желанную душу. Еще раньше, чем человек переступит порог. Интонации голоса уже мучают! Обаяние чуть польского выговора…

«Господи!» – говорю я, не слыша, что зову мне не существующего Бога, но меня прерывает звонок.

– Не надо, не вставайте! – говорю я прислуге, было на звонок заворочавшейся. – Я отопру сама! Спите!

Лунный – или свет фонаря с улицы – мглистый свет, косо, через переплеты коридорных окон, моя тень через путаницу света и тьмы, мой быстрый шаг вниз по ступенькам, острый холод зимы, щелканье замка – и я уже не одна, нас двое. Две улыбки, рукопожатие. Я почти не вижу его.

продолжение