Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 7
МАВРИКИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
начало::02::03::04::05::06::07::08::окончание::содержание

Был глубокий час ночи. Маврикий Александрович (см. Примечание №11) столь разительно не похож ни в чем на своего друга, недавно бывшего в этой комнате, что мне трудно было представить себе их вместе. Это были люди разных миров, противоположных восприятий жизни.

Деятельный, энергичный, живописный в каждом выражении лица, в утверждениях своих, жестких, Лев Матвеевич так и просился действующим лицом в роман. И фоном за ним виднелось «общество». Как трудно было мысленно увидать то общество, где Маврикий Александрович был бы — «как дома».

И удивительно подходил он к беседе наедине, в эти тихие, ночные часы с ждавшим его человеком! Словно он и не жил иначе, а только так, на глубинных нотах, в медленных высказываниях о продуманном и пережитом, во внимательном слушании собеседника. (Как мог Лев Матвеевич понять, что мы нужны друг другу? Так нужны...) Был ли он так одинок, как я во всем разнообразии моих друзей?

Может быть, и на его сердце сейчас — просветлело? И как все это было бесконечно далеко от вопросов «М» и «Ж», так всегда на моем пути становившихся... Как свободен он был от маниакальных идей обо мне Бориса, от тяжкого тайного гнета многолетней любви ко мне Толи (см. Примечание №12), и карикатурой на человека стал сразу, рядом с ним, герой моего женского эксперимента близости с тем, к кому это мое «Ж» — потянуло... (см. Примечание №13)

В комнате была музыка. Покой и гармония. В моей жизни такое — в первый раз.

Как долго я жила без него! Он меня ждал — тоже?..

Утро. Пробуждающийся гул города, правда, он начался еще в темноте — ведь зима. Но уже свет. Усталые (?) от волшебства беседы, мы расстаемся — для немногого сна перед днем. В этом сне мы, может быть, вновь будем вместе.

Рождество. У Марины елка. Она стоит в Алиной детской, в когдатошней зале странной Марининой квартиры: большая, лохматая, неблаговоспитанная ель, вырванная из лесных дебрей, чтоб стоять и сверкать для Али и ее гостя — Андрюши. Ему — два года и третий месяц, она — на три недели моложе. Она плотнее и выше его, эффектней. Он — мельче, легче, изящней. Совсем разные! В Андрюше находят сходство с Борисом и со мной; в Але нет сходства с Мариной, со мной — ее смех не менее звонок и безудержен — тоже, звук его — мелодичней...

Сережа стоит у елки, высоко подняв на плече Алю. Она тянется к синему блеску шара.

— Вы ее уроните! — испуганно Марина.
— Боря (см. Примечание №14), там загорается ветка! (она его уже зовет «Боря»...)

Не слышно, что отвечает Борис (от пронзительной Андрюшиной дудки). Хочет, чтоб горело, чтоб пахло?

— Ася, узнаешь? — наклонясь к моему уху, Марина: из-под нижней ветви — кусок зеленоватого коленкора и на нем — золотые звезды. Узнаю ли! Мама, елки, Трехпрудный... «Слава в вышних Богу, и на земли мир...» Кто завел мамину музыкальную шкатулку? Вальс.

Сокрушающая печаль — против чего? протестом. Мгновенный приступ тоски. Но он гаснет, исчезая, как сорванная с куста роза: в залу входит — чуть запоздал к торжеству — Маврикий Александрович!..

Рукопожатья. Трепет тяжелых век над добро-улыбающимися его глазами. Он много ниже Сережи и ниже Бориса (с Миронова?). Его лицо — самое некрасивое из наших лиц. Но я любуюсь, не отвожу глаз — прелестен!

Будто бы уже пожилой среди нас — почти на десятилетие старше. Лысое полушарие умной, доброй его головы, таинственное обаяние улыбки губ, не видных под полоской густых усов, темно-рыжих.

Лицо широкое наверху и уже — книзу, щеки — худые, на которые от носа идут веснушки, крупный нос, какие-то добрые ноздри... как все знаю, чувствую издалека, не видя, и эту застенчивость, побарываемую привычкой бороться с ней, и редкие слова, всегда впопад и нежданно-веселые и остроумные в этом тихом и внимательном человеке (как он напоминает мне — Богаевского!..).

Как он дорог мне! Когда стал? Уже дорог! Уже нельзя его из моих дней вырвать — точно вторая елка зажглась с его приходом — да она просто до него не горела, раз могла так вспыхнуть — тоска... Праздник вошел с ним! Опора! Сила перенести все: воспоминанья, красоту «соперницы», всю лавину мировой грусти, музыку, безнадежность, все...

«Это — любовь?» — спросила я себя трезво, во всем опьянении вечера, людей, счастья.

Маврикий Александрович крепко сжал мои пальцы дружеским, старшим, утешающим пожатием. В его молчанье — обещанье никогда не оставить меня на тоску жизни. Все заново!.. В нем еще одна вещь удивительна; говорит с Мариной, с Борисом, с Сережей и с Марией Ивановной — а знаю: он — неотрывно со мной!

Примечание №11:

Маврикий Александрович Минц (1886—1917) — инженерхимик, гражданский муж АЦ.

Примечание №12:

…многолетней любви ко мне Толи… — Т.е. А.К.Виноградова. См. об этом также: АЦ. Родные сени // Звезда. 1981. № 12. С. 154.

Примечание №13:

…герой моего женского эксперимента… — Речь идет о Д. И. Гомберге.

Примечание №14:

Борис Трухачев, с которым сохранились, несмотря на развод, дружеские отношения. — Примеч. ред.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Об этом же периоде жизни из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Издание 1995 года"
продолжение, к началу

Свет белого шара матового кронштейна передней освещает входящего невысокого человека в черном – скунсовый воротник – пальто (но я мгновенно отмечаю уют его в длинношерстного меху воротника и высокой шапки, узенькой, в густоте резко опущенных темно-рыжих усов, в бледности щек, каких-то сейчас усталых, худых, чисто выбритых; даже в трепете век, тяжелых, во взгляде больших – серых? – глаз, благожелательных и застенчивых.

Словно он пришел меня успокоить из ночи жизни. Ничего не говорит, смотрит. Снял черную шапку – круглый абрис высокого, широкого лба, переходящего в лысину (ему на вид почти сорок, но от его друга знаю – ему тридцать лет). Повесил пальто, за мной входит в комнату, в нежданный (забыла ее!) блеск люстры. Она не нужна сейчас. Я зажигаю настольную лампу, ее бледно-желтый шелковый абажур тепло озарил мой уют.

продолжение