Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 48
ВЕЧЕР У БОГАЕВСКИХ. СТИХИ МАРИНЫ И МАКСА
начало::02::03::04:окончание::содержание

— Макс, человек сходит с ума от того, что он утерял какуюто точку своего сопротивления миру и мир его задавил? Мы когда-то с Борисом чертили схему о гениальности и сумасшествии (см. Примечание №1).
— А ты уверена, что есть грань между сумасшествием и несумасшествием? — говорит Макс. — Так называемые нормальные люди — ведь это только...
— Макс, я же не шучу, а ты всегда…
— Я совсем серьезно говорю, Ася, — удивляется Макс, и в его удивлении что-то праздничное, парадное, — нет нормальных людей. Каждый человек ненормален. И каждый посвоему! Это и составляет прелесть жизни! — Максово большое, ненормально-большое лицо еще ширится от залившей его упоенной улыбки. — Неужели бы ты, Ася, хотела, чтобы все люди обо всем думали — одинаково?
— Ну, Макс, ты — опять?!
— Но послушай, Ася: ведь только отклонения от нормы делают какое-то нужное дело в мире. Если бы Врубель (см. Примечание №2), если бы Жерар де Нерваль (см. Примечание №3)…
— Ну, ты и еще нацедишь десятки имен, и ты меня сейчас не понимаешь! Ты говоришь, где-то сбоку...
— Это потому, что ты принимаешь за главное — тень явлений, а не сами явления, и у тебя сдвигаются представления...
— Какие явления? Какая тень главного? Ты говоришь так туманно...
— Нет, я говорю очень ясно, — с редкостной готовностью говорит Макс, и он опять улыбается, и улыбается его борода, и нос, и глаза, близко в меня смотрящие — почти как в тот первый вечер в Трехпрудном, в зале у печки, когда Марина села за рояль и сказала ему, что мама мечтала, что она будет музыкантом, — и оттого, может быть, что все это такое большое, как какой-то Лесной царь, мне вдруг кажется, что это сама Природа, о которой я так ничего не понимаю и не принимаю, мне смотрит в глаза.
— Макс, а человек может — так, вдруг — сойти с ума? (В мо ем голосе — ужас.)
— Может! — удовлетворенно и ласково, почти уютно отзывается Макс. — Если он до того еще не смог сойти, — и это самое прекрасное, что может произойти с человеком! Только для этого человек и живет, Ася. Это и есть те главные вещи, от которых ты видишь тень...
— Какие вещи? Какие главные? — уже рассерженно повторяю я.
— Искусство... философия... религия, — говорит Макс осторожно, почти нежно, почти торжественно, но он ошибся, наверное, что мне нужны эти его слова. Мне кажется, — он стоит от меня — очень далеко, точно шагнул назад. — И познавшие себя — в их свете... — говорит Макс — самое свое сокровенное?

Но я окончательно пробудилась в свое — тоже почти торжественное одиночество, и я говорю печально:

— Не понимаю, Макс... Мне это пустые слова...
— Это я и сказал тебе, — отвечает мне Макс убежденно-радостно, — а вот когда ты проснешьсяв них — тогда все вокруг
так наполнится...
— Макс, поздно, иди, Александра Михайловна ждет — я все  равно тебя не понимаю, но я очень тебя люблю...

Трепет пирамидальных тополей, стройных, как свечи.

— Ася, — говорит Макс, — я зайду за тобой завтра, хочешь? Пойдем к морю и в степь… Поговорим… — Мягкая добрая рука Макса тепло сжала мою.

Я вхожу к себе по моей чистой пустой лесенке, отворяю дверь. Лучи (луны?) фонарей? перерезали комнату — большую, высокую, большеоконную. Нет занавесок, и весь этот куб ночной тишины напоен светом. В детской, куда прикрыта дверь, тихо. Стою.

Алина няня отказалась готовить, с хозяйской готовкой у Марины что-то разошлось, и она просит меня, пока они как-нибудь с едой устроятся, — чтобы моя вторая девушка поготовила и на них. Отлично: Марина и Сережа будут каждый день приходить обедать, а я по Молоховцу буду делать что-нибудь особенно вкусное. Спать!..

Но в тот миг, когда голова коснулась подушки, — вдруг запах канатов, сетей — Таруса! И откуда-то, из самой тьмы детства — «Дети, овсяный кисель на столе»... (см. Примечание №4) — так непонятная нам тогда патетическая строка Жуковского... Но я уже сплю.

Максовы холмы, пологие, полоса заката и первые звезды. И тот самый сумрак, светло сгущающийся, который синезелено светлеет на Максовых акварелях в его Киммерии. О котором Байрон (см. Примечание №5): «that clear obscurity» (светлая мгла).

Мы бродили, бродили, шли, шли и сейчас уже держим обратный путь.

— А сколько было лет Маргарите Васильевне, когда вы поженились? (см. Примечание №6)

Макс отвечает. Его голос тих. Он совсем другой, чем он был там, на море. Он так много мне рассказал о себе. Я взволнована этим новым видением его, таким нежданным — в нем, из которого фонтаном летят парадоксы, в неутомимом сияющем мистификаторе сквозит, как звезда в зеленом сумраке, душа князя Мышкина, «Идиота». И сам шаг, которым я рядом ступаю, будто светлый от этого рядом, ноги идут по какому-то празднику — не по земле! Что-то священное сейчас над нами.

— А когда мы поселились вместе, ее родные подняли целую бурю: «За кого вышла — богема, разврат… из такой семьи, издателей Сабашниковых, ушла к этому ужасному человеку». Макс точно передохнул, помолчал минуту и каким-то отсутствующим голосом:

— А ведь мы никогда не были мужем и женой с Марго…
— Где же теперь она? — говорю я. — Почему?
— Она полюбила другого. И я отдал ее тому человеку…

Идем молча. Это — цикады уже застрекотали?

И низко над холмом дрожащий серп Венеры
Как пламя воздухом колеблемой свечи…

Примечание №1: …чертили схему о гениальности и сумасшествии. — Схему эту они чертили по книге Ц. Ломброзо «Гений и помешательство».

Примечание №2: Врубель Михаил Александрович (1856—1910) — живописец, керамист. В конце жизни сошел с ума. Образ его картины «Пан» (1899) МЦ использует в очерке «Живое о живом» для характеристики образа М.Волошина (МЦС. Т. 4. С. 162).

Примечание №3: Жерар де Нерваль (наст. имя и фамилия Жерар Лабрюни; 1808—1855) — французский поэт и прозаик. Покончил жизнь самоубийством.

Примечание №4: …«Дети, овсяный кисель на столе»… патетическая строка Жуковского… — из перевода В. А. Жуковского идиллии И.-П. Гебеля «Das Habermuss».

Примечание №5: О котором Байрон: «that clear obscurity» (светлая мгла). — С этого выражения начинается роман АЦ «Amor». Буквально: «этот ясный мрак» (англ.).

Примечание №6: А сколько было лет Маргарите Васильевне, когда вы поженились? — Они поженились в 1906 г., М. В. Сабашниковой было 24 года.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Если б не то, что Андрюша может проснуться, и я не уверена, что няня встанет его укачать сразу, спит крепко — мы бы ходили и ходили с Максом по улицам и говорили бы...

Не о том, конечно, о чем только что, оно мне так бесполезно! Религия для меня — прошлое, думаю я, в детстве пылкое католичество и туманная вера отрочества.

Макс не хочет понять, что мой пафос — в обратном, я хочу изучить всю философию с начала мира и найти ту струю отрицания, безнадежности, которая во мне, — найти ее в них, прежде живших... ощутить, что я не одна в этом, что были так же чувствовавшие, как я...

Неужто я уже начала... нет, просто идти с Максом и слушать его рассказ о себе, то тихий и скорбный (таким ведь Макса никто не знает, все его привыкли видеть в блеске его парадоксов, веселым и жизнерадостным!), и потом он бы мне говорил о Париже, каким он его видит, и о всех странах, где был... совсем не хочется спать! Но я лягу. Только чуть запишу...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"