Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 48
ВЕЧЕР У БОГАЕВСКИХ. СТИХИ МАРИНЫ И МАКСА
начало::02::03::04:окончание::содержание

Сегодня суббота, я отпустила няню и должна сама его укачать. Хорошо, что Макс опаздывает! Я мечусь от ванночки к кувшину и к резиновым куклам, сын требует их в воду всех и, даром что не знает счет, — знает, какой не хватает и заливается отчаянным плачем. Уф, все в порядке! Ублажила, помыла — от морской соли ножки уже совсем прямые, упругие, личико ярко горит румянцем, широкие серые глазки хохочут, вытерт, укутан; девушка, чуть ворча, что няня рано ушла, убирает воду и ванну, а я пою второй год знакомое «аа-а, ааа...» и похлопываю по плечу — засыпает. Да, заснет он! Поднял гневный взгляд и — не так! Няня же по-иному напевает... он, «уча» меня, сердится: «ааа,
ааа». И я, давя смех, угождаю... Спит. Стук — Макс!

Я сбежала по лесенке моего белого парадного хода, крича: «Максик, я сейчас»... Но вместо котообразной — медвежеобразной? ласковости перед распахнутой мною дверью на фоне желтого неба за Военным собранием стоял молодой Вергилий.

— Людвиг!..
— Здравствуйте, Ася. Я зашел напомнить — сегодня вечер у Богаевских. Вы могли позабыть. Я встретил на Итальянской
Сережу, они с Мариной придут.
— И я тоже. И Макс! Спасибо, Людвиг! Макс должен сейчас прийти.
— Он в городе? Ах, нет? Через горы? Обещал? Наверное, скоро придет! Так я пошел, Ася?

Голубые длинные глаза Людвига лиловатые, чуть сгорбленный нос и чистый юношеский рот. Удивительное у него лицо. Он похож на те мраморные и чугунные бюсты Данте, которые выставлены в Москве в окнах Дациаро и Аванцо. Наверное, Данте похож на Вергилия. «И когда они вдвоем шли по Аду и по Чистилищу, они были как два брата — один как тень другого...» — проносится у меня в голове.

Входим к Богаевским. Уличка Дуранте темна. В двери в соседний дом — висячий фонарь, как близ Пушкина на Страстной площади. Как у венецианских подъездов… Макс еще на пороге: «Не опоздать нельзя было: когда за Асей заходишь, она говорит: «Макс, погоди, я только выкупаю Андрюшу...» А когда за Мариной зайдешь, она говорит: «Макс, минуточку, я только вымою голову — и пойдем…» Наши протесты. Но Маринина голова озарена столь пышными волосами, что мне ясна ее спешка — их надо просушить.

Наша страсть к пышноволосости не проходит, а растет вместе с нами. Знаю: ей сейчас легче пройти по освещенным комнатам торжественно-чистого дома (в наших — счастливых? печальных? немножечко бредовых домах никогда нет такой чистоты, парящей и бдящей, как в комнатах Ирины Евгеньевны и Жозефины Густавовны!).

Когда идешь с плохо лежащими волосами — ты точно голый и ничем не защищен от людей. А когда волосы легким шатром рассыпаны вокруг головы и их дуновенье — у щек, ты в них как в шапке-невидимке, они отводят глаз от твоего смущенья и неуменья идти, здороваться, кланяться, этой дурацкой муки, непроходящей с самого детства. И еще, может быть, оттого, что волосы эти наверняка красивы, и пока ими любуются, то не видят тебя — ни глаз, ни рта, которые смущаются и тоскуют.

Даже просто идти легче, когда у тебя пышные волосы! Они точно несут тебя! Это девятнадцатый век утопал в пролетевшем по земле (пролетел!) романтизме, женщины носили у лица мощь кудрей, блеск падавших от висков локонов, вольных как ветер, золотистый, каштановый ветер... Как хороша Марина! В темном лиловом платье и аметистовом ожерелье, в ее прическе пажа. От черты волос над бровями еще зеленее глаза.

И над нею, над всеми нами — тучи, облака, кроны дерев Богаевского и если даже скалы, кажется мне, то и они как будто отражены в каких-то небесных озерах. И почему-то помнится Римская кампанья, та, что по пути к катакомбам, та, что словно волшебной кистью рассказана в отрывке романа «Рим» Гоголя (см. Примечание №1), резцом запечатлена — в памяти.

Но нас зовут из мастерской — к столу. Это всегда мучительный Марине и мне миг. Во-первых, потому что совсем не хочется есть — разве может хотеться, когда ты в чужом месте, «в гостях», где столько всего и ничего толком не видно по
близорукости, и это только в детстве тебе все давали мамины, тетины, гувернанткины руки, в утраченном волшебстве слова «дома».

Примечание №1:

…в отрывке романа «Рим» Гоголя… — «Рим» был впервые напечатан в журнале «Москвитянин» (1842. № 3) с подзаголовком «Отрывок».

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"....В гостях ешь всегда то, что поближе, что под рукой, никогда не взглянешь в сторону, и это какой-то закон, что рядом — всегда нелюбимое...

...и только потом узнаешь из случайного упоминания, что было что-то редкое и чудесное, что ты или по-детски любишь и никогда не ешь, или — что тебя именно им-то и угощали (сосед по столу, хозяева), а ты упорно отказывался, потому что стеснялся.

И затем — столько людей, голосов, чужого (не твоего!) смеха, и, может быть, ты им смешной кажешься и они только от любезности тебя терпят — да и вообще!

Только оттого тут хорошо, что они все добрые, и что тут Макс, и что хозяин сам такой же застенчивый...

...Я запомнила убранство стола, изысканное и простое, мне чудится флорентийский фаянс, мне видятся темные тяжелые, изумительной расцветки и узора цветочные вазы, блещет в память хрусталь дружественных бокалов..."

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"