Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 1
ДОМА. МАРИНИНА ОБИДА. ГИМНАЗИЯ ПОТОЦКОЙ.
ДРУЖБА С ГАЛЕЙ ДЬЯКОНОВОЙ И АНЕЙ КАЛИН. У ИЛОВАЙСКИХ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание

У дочерей дяди Мити, кузин Лёли и Саши, все было на своем месте, обратно нашим антресольным комнатам в Трехпрудном. Чинный диванчик в чехлах, два (таких же!) кресла в ненавистных передничках, зеркальный каф, столик, две торжественно-пышные, не притронешься, идеально убранные кровати. И голос матери, звавший то одну дочь, то другую, то обеих вместе. Времяпрепровождение Лёли и Саши было у Елизаветы Евграфовны на ладони, и быть в их комнате — значило плавать в аквариуме. Страстно жалея своих кузин за их чинную прозаическую жизнь, мы рвались домой, в родной хаос.

В Трехпрудном строили шестиэтажный дом — против нашего, на месте бывшей лачужки с лавочкой Бухтеева — «Бухтейки», где мы в детстве покупали на копейку подсолнухов или на две конфет. В кабинете и гостиной было теперь меньше солнца.

Я все еще доканчивала романы Тургенева, перечитывала, ненасытно, Гоголя, читала исторические повести, пламенела над «Меченосцами» Сенкевича, над романом для юношества Авенариуса «На рассвете» (из времен крепостного права) и другими книгами, но уже знала о «Братьях Земгано» Гонкуров, о «Кольце Нибелунгов», о романах Гюго (все это — от Марины, ими бредившей). Знала и о Жан-Поле (Фридрихе Рихтере), которого теперь с такой же страстью, как мама в Москве и во Фрайбурге, глотала Марина; я ждала, когда, еще раз перечтя томик дневника Марии Башкирцевой, она даст его мне.

Я уже годы вела дневник. Дневник этот все более занимал место в моей жизни, как в Марининой — стихи. Привычка отображать пережитое, отдавать себе отчет в мыслях и чувствах вырастала в подобие тайного Мне хочется сказать об учительнице Елене Николаевне Орловской. Невысокая, русая, она не отличалась красотой черт, но как же была мила! Скромная, ласковая, с внимательным проникающим взглядом, взгляд ее переходил в улыбку.

Волосы по тогдашней моде подняты надо лбом, но не держались чинно, а рассыпались — и в этом была перекличка с ее улыбкой, какое-то не «учительское», а домашнее разрешение большей свободы, чем принято. Этот товарищеский тон говорил (мы это понимали) о ее причастности к революционным настроениям. Простота и ласка ее обращения волновали, точно она, глядя на нас, думала: «Вы растете и к тому же придете! Больше идти некуда...» И мы, с тревогой и доверием в ответ, чувствовали себя чем-то вроде ее подруг, сообщниц.

Было в ней сходное и с м-ль Жанн в лозаннском пансионе — проникновенность. Та ведь тоже взглядом нам говорила: «Туда же придете! Больше идти некуда!» В присутствии Елены Николаевны я становилась счастлива. Счастлива — потому что сильна. Жизнь протягивалась вперед одной прямой стремительной линией, путь по ней был понятен и бодр, рядом с тобой шли такие, как Елена Николаевна, Мария Генриховна, Тигр, Кошечка, и ты делаешься — как они! Она завела по субботам — в вечерний час — собрания нашего третьего класса в помещении гимназии — чтение, беседы и чаепитие.

Эти собрания были необязательны. Ходила, верно, половина класса. Состав был довольно пестрым. Ни Ани, ни Гали я там не помню. Марины в субботу не бывало дома, она сама уходила куда-нибудь. К моим субботам, к рассказам о них и о Елене Николаевне Марина отнеслась с полным сочувствием, интересовалась, расспрашивала.

Когда кто-нибудь шепнет соседке слово — я уж настораживаюсь на защиту. Мне почти физически больно от их скользнувшего невнимания. Рискуя быть смешной — неотрывно взглядом слежу за Еленой Николаевной, за каждым ее словом. Только одно мучает меня: страх, что скоро уже все кончится — зачем все всегда кончается? Все исчезает как сон! Она отложила книгу, просит высказываться. Девочки говорят о прочитанном, намечается спор.

"...Летами отец уезжал по делам Музея за границу, мы оставались с экономкой, братом Андреем и прислугой. Приезжал в Тарусу ненадолго, на отдых — и тогда брал лопату, шел в огород копать, полоть или сажать, смотря по сезону; иногда лопатой, как в нашем детстве, убивал змею.

Скажу, чтобы не забыть, что Лёра тоже бывала в Тарусе неподолгу, ездила летами в самые разнородные места — я запомнила из ее позднейших поездок — Лондон и Алтай, где она скакала верхом по диким местам со старым проводником.

Уже давно все мы спали, а в кабинете горели под абажуром две свечи, папина седая голова наклонялась к бумаге, рука с двумя обручальными кольцами привычно быстро выводила — каждую отдельно — буковки, напоминавшие славянскую вязь.

В пристрастии папы к свечам, может быть, крылось его стремление к благообразию и порядку, так часто нарушавшимся нашими керосиновыми лампами, которые мы оставляли гореть, выходя из своих комнат, и которые, разгораясь, коптили, черным снегом засыпая все вокруг. В папином кабинете было холодно, но чисто, за окнами летел белый снег.

«Стужа в моем доме такая, что существовать мне внизу становится тяжко; лишь детям на антресолях тепло и уютно. Я же сижу в валенках выше колен и в осеннем пальто и — окоченелый», — писал папа архитектору Музея Роману Ивановичу Клейну...".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года