Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 1
ДОМА. МАРИНИНА ОБИДА. ГИМНАЗИЯ ПОТОЦКОЙ.
ДРУЖБА С ГАЛЕЙ ДЬЯКОНОВОЙ И АНЕЙ КАЛИН. У ИЛОВАЙСКИХ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание

Первые мои дни в гимназии я помню как опьянение. Такого множества детских лиц вокруг себя я не видела с Фрайбурга, с лет, когда была ребенком. Теперь я ощутила себя действующим лицом среди них, будущих друзей и врагов. От этой, вдруг хлынувшей в мою жизнь, напряженности — кружилась голова. Я была счастлива. Об ученье — забот не было.

Я знала, что буду все понимать, смогу — ведь уроки были так бесконечно легки в сравненье с ялтинской зимой, когда Марина и я занимались целыми днями. Арифметику я просто обожала — задача была ребус, и ее надо было победить. На уроках французского и немецкого мне было нечего делать; узнав это, наша начальница Варвара Потоцкая стала давать мне проверять на уроках французского всю пачку письменных работ класса.

Меня посадили с худенькой, остролицей девочкой, пристально, быстро, внимательно на меня взглядывавшей — Наташей Ильиной. С классом у меня сразу установились веселые, добрые отношения: веселила, собственно, я — необычными выходками, дерзкими ответами.

Единственной группой в классе, не принявшей меня на веру, была группа подруг Лены Дьяконовой — Луначарская, Вноровская, Востросаблина. Их я и захотела — устранить. С бьющимся сердцем я написала Лене записку. Или я, или ее прежние дружбы! Если она согласна быть моей подругой — пусть идет сегодня из школы не с ними, а со мной. Я буду ждать в гардеробной.

Не глядя на Лену, я передала ей записку. К чести своей (не к «своей», может быть, а крови, во мне текшей), в этой взволнованности, с которой я ждала утвердительного ответа, не было элемента торжества над той, которую я побеждала. В том чувстве, которое она мне внушала, лежала невозможность торжества над ней! В той ее чуть повелительной прелести, которая меня в Лене влекла, было встревожившее меня уважение.

Но тем она и нравилась мне, что — кто ж знает ее, гордячку! Возьмет, может быть, сдвинет со лба берет и пойдет, как и до меня шагала, с Таней, Валей и Сашей... А я буду стоять — смотреть вслед. Тихонечко, не то смеясь, не то плача. Урок шел. Я ответа не получала. Была перемена и снова урок. Я не глядела на Лену, но видела ее трепаную, милую русую косу. Родную! Ее остренькое, с подобием «крылышка» фартучного, плечо. Я ответа не получила. О, я все понимала — но это! Промолчать? День — как раскаленная лава. Звонки, кружение девочек по зале, больших, маленьких — рядами, парами. Вопросы учителя, ответы.

Женя, должно быть, сказала матери, что у Аси умерла мама... Оживленное личико большеглазой, с черными косами, худенькой Жени, повторенное в полном лице Жениной мамы... Какая другая жизнь везде! — Я провожу тебя, Ася, мы с мамой тебя проводим, не беспокойся!  — с трогательной заботливостью говорила мне Женя. Я теперь уж хожу одна. Первое время меня провожал папа или посылал за мной Илью, нашего дворника, а теперь... И — в летящий снег:

— А сюда мы с Мариной — это моя сестра — год назад, после маминой смерти, ходили к учительнице на урок музыки! Потом — бросили... Вон в том доме, кажется, она жила... Летит снежок...

Класс ждал из-за границы (у них вилла в Бельгии; запоздала — догонит! такая способная, первая в классе) — Аню Калин. О ней говорили все. Одобрительно отзывалась и Лена Дьяконова. Она играет на рояле... чудно! "Подумаешь…" — отзывалось что-то во мне. Я ждала эту Аню как чтото чужое. Враждебное. Все в третьем классе о ней говорили каким-то «преувеличенным» тоном — как о само собой — выше всех — разумеющемся. Этот тон меня раздражал. Инстинкт говорил мне, что наша с ней встреча выйдет боем. Мой авторитет в классе рос, ее — был нерушим.

"...Звонок? Больше урока не будет. Я стояла, пока все вышли из класса, все что-то ища в пустой парте... Одиночества ли я жаждала, чтобы зализать рану? Но вот наконец надо выйти из класса! Уже почти стих шум. Уже больше нельзя тут быть!

Я в последний раз поправила ремни на давно затянутых книгах и пройдя второй класс, пошла к выходу. В пустой гардеробной, прислонясь — тоненький силуэт на фоне окна — стояла, лицом ко мне, Лена Дьяконова. В коротком (не по росту) пальто, в откинутом назад мальчишьем темном берете.

Мы шли, говоря о чем-то обычном, точно так всегда ходили с ней, а не в первый раз, и осенние тучи подымались над крышами Москвы весенними облаками, ветер рвал изпод ног и пускал в пляс осенние желтые листья.

Я «все понимала», да? Так как же не поняла, что именно так, только так могла поступить Лена? Значит, я не понимала ее, раз пошла в гардеробную не сразу? Страх не обрести ее пересилил даже желание ее увидеть. (И ее тем заставила ждать?!)

Мне был виден — она была выше меня — тоненький профиль узкого смуглого личика, чуть поднятый, по-китайски, глаз с полоской мохнатых ресниц ("Ses yeux" ("Ее глаза"). Книга стихов и рисунков Поля Элюара, посвященная его жене Дьяконовой. Париж, 1926 г. ).

С этого дня мы стали вместе уходить из гимназии. И я стала звать Лену так, как звали ее дома — Галя. Раньше я всегда ходила домой с Женей Зеликиной, приглашавшей меня к себе в нарядную квартиру, в круг заботливой, благополучной семьи..."

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года