Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 1
ДОМА. МАРИНИНА ОБИДА. ГИМНАЗИЯ ПОТОЦКОЙ.
ДРУЖБА С ГАЛЕЙ ДЬЯКОНОВОЙ И АНЕЙ КАЛИН. У ИЛОВАЙСКИХ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание

И ритмически, как строка, идущая по голосовой волне, бились наши сердца, отроческие и юношеские, тех лет от — стихов «Жирондист» (Минского… или Евгения Тарасова?):

Грозный день проходил в непонятной тоске,
Не дымили прямые фабричные трубы,
Проходили солдаты. Отчетливо-грубы
Замолчали шаги вдалеке.

Не забуду я девушку с ясным лицом
И высокого юношу с пламенным взглядом,
Словно брат и сестра, и в толпе они рядом —
Их нигде не встречали потом!

Только видела темная ночь, как тайком,
Словно воры, собрались на кладбище люди,
Осторожно дышали стесненные груди,
И солдаты стояли кругом…

Многоточие вело — в бесконечность. И казалось, что тут, вот сейчас, ты готов умереть за них, вместе с теми, что умерли… волненье перешибало дыхание. И было ясно, что это — навсегда. Хаос мира, гул жизни стихали в эти минуты. Переполненное сердце стучало восторгом и верностью. Тоска отступала! Приобретала имя память о маме — задумчивая? полуспящая? Обретала на миг явь. Это — Нерви, мама сидит, трогая струны гитары, и студенческая (избитая) песнь преображенно загорается в комнате вот этим самым восторгом (тоскующим?), восторженной — зовущей на подвиг — тоской.

Из страны, страны далекой,
С Волги-матушки широкой
Ради славного труда,
Ради вольности высокой
Собралися мы сюда…

Итальянский синьор Ladko (Владислав Кобылянский), под пулями переплыв реку, положил для себя конец царской каторге — и товарищам его, как и ему, отрезан путь на родину. По сей день озноб тихо идет по телу от знакомых — забытых? полузабытых, как все на свете (разве бы человек жил, если б помнил бы во всю мочь?..) — слов:

Тронулась в путь колесница позорная,
Путник как снег побелел.
Душу окутало облако черное,
Ум от тоски онемел…

Жирондиста везут на казнь. Он вспоминает день юности после первой, с другом прочтенной революционной книги:

И полилися тут слезы блаженные,
День этот вместе они провели,
Плача, давали обеты священные,
В жертву себя обрекли...
Бедный ребенок! В тот радостный день
Первую к гробу прошел ты ступень...

Дальше и дальше. Все ближе к месту казни: …шум приближается, Поздно! Назад, о назад! Стих идет с закономерной жестокостью — образ матери, имя жены. Безысходность.

О, как светло позади!
Бьют барабаны. Минута молчанья...
...Что-то порвалось в груди!
Снова ревущей толпою
Буйно ликует народ.
Все покрывается мглою,
Все завертелось — вперед!
Выше держи свою голову бледную,
Ногу смелей подымай, не страшись!

Дальше уж было невозможно слушать, твоя жизнь прекращалась. Но стих шел, как тогда — шаг. Называя: "Это прошел ты ступеньку — последнюю, / Кончена мука и жизнь!" Чей-то голос креп, ставил печать, звал: Ты ж сохрани, о родная земля, / Память того, кто погиб за тебя!

"...Аня наконец приехала из своего Остенде! Эта весть встретила меня еще на пороге гимназии. Она сидела с девочками на парте, ее длинные каштановые вьющиеся волосы закрывали часть лица, склоненного к книге.

Она что-то оживленно говорила. И меня обдало золотыми искрами этих волос, этого смеющегося голоска, этой атмосферы сразу учуянного богатства, уверенности в себе, признанности...

И я почувствовала себя, с моими выше плеч, только на концах вьющимися волосами, в очках, — незаметной и серенькой рядом с этой царицей класса!

Но уже поднялась гордыня со дна души, презрение к ее дорогому платью, к щегольскому ботинку вскинутой ноги, к ее вилле у моря, к ее явной избалованности.

Собрав себя всю, я в полном чувстве победности прошла мимо Ани, не снизойдя ее заметить... Поглядела ли она мне вслед?

Нет, не вспомню! Ушло. Ушел из памяти тот случай, который, после нескольких дней неразговаривания, приглядывания друг к другу (как долги они показались), нас с Аней — свел.

Что-то вне нас обеих в классе происходившее потребовало и ее, и меня. Кто первый подошел? Кто заговорил? Мы шли со двора. Очень деловые и страшно веселые.

Чувство счастья, что — наконец! — Аня и Ася — вместе! Класс, смотри! Галя, как всегда, в себе, на все это не обращала внимания.

Ревность? В свободе своего обращения со всеми нами Галя и до нее — до ревности — не снисходила. Ей это не приходило в голову.

Сдавшись на мое требование быть со мной, а не с теми ее подругами, она не осудила меня, ничего не требовала — и продолжала быть другом мне, Ане, как было до меня...".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года