Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 1
ДОМА. МАРИНИНА ОБИДА. ГИМНАЗИЯ ПОТОЦКОЙ.
ДРУЖБА С ГАЛЕЙ ДЬЯКОНОВОЙ И АНЕЙ КАЛИН. У ИЛОВАЙСКИХ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание

"...В один из зимних дней, спеша, боясь, что папа вернется, я без спроса унесла из кабинета печатный отчет, читанный им в Комитете Музея. На первой странице стояло крупным шрифтом: ПАМЯТИ МАРЬИ АЛЕКСАНДРОВНЫ ЦВЕТАЕВОЙ и АЛЕКСАНДРА ДАНИЛОВИЧА МЕЙНА многолетних сотрудников по Музею... Где о маме тут? Вот, вот…

«Редким совершенством владевшая также и практически четырьмя иностранными языками, превосходная переводчица лучших беллетристов Италии, Германии, Франции (а я и не знала, что со стольких языков, – говорю я себе), отличная пианистка и большая любительница палитры, она горячо отдалась делу созидания нашего просветительного учреждения.

Не один раз она ездила в художественные центры Западной Европы, принимая живое участие и в разработке требований для нового Музея, и в собирании памятников искусств для наших коллекций. Область классической скульптуры она знала, как, может быть, немногие женщины в нашем отечестве: она вела в течение целого ряда лет дневники и записи по музеям, особенно увлекал ее Альбертикум, знаменитый музей Дрездена. Здесь она нарисовала и первый план будущего Московского музея. (Мама его нарисовала? – говорю я немо себе, а я и не знаю это…)

Она ездила на Урал для ознакомления с производящимися там у нас ломками белого мрамора. (Сердце забилось, – я помнила мамины письма, в детстве, из Златоуста в Тарусу. И вот наша жизнь вошла в книгу! Читаю дальше.) Когда осенью того же года внезапно ее поразил неизлечимый недуг, то и больная, в Италии, в Германии и на Южном берегу Крыма, она до самой преждевременной кончины (5 июля 1906 г.) не переставала думать об успехах нашего Музея. И одной из ее предсмертных печалей была горечь сознания невозможности увидеть свою Москву, свой дом и Музей. (Слезы мешают читать. Из папиных слов ожила мама вдруг, подошла, стала рядом.)

Делая предсмертные распоряжения, Марья Александровна завещала значительную долю своего состояния в вечный капитал Музея изящных искусств для составления из процентов при нем отделения библиотеки имени ее отца. Об этой любви ее многих лет к нашему делу, любви большой и искренней, но скрывающейся от других и потому мало кому ведомой, доложить ныне Комитету я счел сердечным долгом».

Я отнесла назад в кабинет папин доклад и бросилась сказать о нем Марине, но оказалось – она о нем знала, прочла его раньше меня. (Анастасия Цветаева, Воспоминания, изд. 2008 года)

С маминой смерти прошло всего полтора года. Будь она жива, что было бы? Этого уже нельзя себе представить! Мы были уже не те… Жизнь в доме шла уже совсем по-другому…

Бывали у нас и родные сестры его, обе медички, Саша, быть может, уже стала врачом, младшая Тоня была студент какурсистка, как тогда говорили. Обе невысокие: Саша была интереснее, с правильными чертами, она тоже носила пенсне. Тоня имела наружность «попроще», большую голову, менее правильные черты. Она была добра, с ней было просто. Саша была сложнее, дальше от нас, может быть, она что-то в нас осуждала? Близости у нас с ней, простоты, как с Людой и Тоней, не было.

Другие двоюродные сестры наши — Женя, Катя и Шура Цветаевы и их младший брат Коля, дети папиного брата Федора, у нас не бывали. Почему, я не знаю. Может быть, оттого, что маме не нравилась их мать Евгения Николаевна. Женя, старшая, замужняя, жила в Калуге. Я ее никогда и до сих пор не видала. О Кате слышала только, что у нее были рыжие волосы, нежный цвет лица и что (нам это рассказали в детстве, когда нас кутали на зимнюю прогулку) она застудила щеку, и флюс у нее так и остался. Ее я увидала, когда мне было двадцать восемь, она была у меня раз в Москве и раз я у нее — там, где она жила в Москве, и флюса у нее не было.

Она рассказала мне о младшей сестре Шуре, которую я помнила с детства худенькой и стриженой, к которой ездила с мамой в больницу. О брате Коле — в те годы уже молодом человеке, — его я так и не увидала, в детстве говорили, что мать его плохо воспитывала, давала ему, крошечному, вина, когда были гости, и что он, ей в удовольствие, изображал «как поет Шаляпин». Но может быть, это была такая же семейная аберрация, как легенда о старушке Мамаке, собиравшей огарки и вылезавшей в окно? Так легко что-то сказать, сгоряча, ребенку, а он — как из свинца выльет в память (да еще и украсит) фантом...

"...В эту же зиму папа, по чьему-то совету, повез меня к балетмейстеру Е. Н., дававшему на дому уроки танцев. Привез и уехал — милый, занятой папа. Еще и это ему надо было успеть!

С пылающими щеками, в позе без малого княжны Таракановой, стояла я у стены, младшая дочка профессора, в очках, как отец, «в корне» не согласная ни с отцом, ни с балетмейстером, ни с необходимостью таких уроков.

— Ну и что ж, что училась танцам во французском пансионе? Это было давно, я была маленькая, ничего не понимала. Пластика? Совершенно лишнее! Мне она совсем не нужна! Я, конечно, буду делать то, что вы мне покажете, но это — против моего желания.

Это бессмысленно! — Я поражен. Неужели вы отрицаете балет, искусство? Значение танца? — балетмейстер ходил по зале, останавливался передо мной. Не старый, высокий, худой.

— Отрицаю. Для меня это — насилие! — оскорбленно говорила я. — Я не слыхал от девочек, девушек ничего подобного, — говорил изумленно учитель. — Ко мне прибегают девочки ваших лет и старше, умоляя дать им несколько уроков. А вы...

Я, знаете, затрудняюсь заниматься с вами, раз вы... Может, мне переговорить с вашим батюшкой?

— Бесполезно, — с горечью отвечала я. — Папу убедил ктото, что это нужно! Начнемте, мне все равно. Балетмейстер развел руками. Мы приступили к уроку...".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года