Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 2
ЖИЗНЬ МАРИНЫ. НАШ ДОМ. ЛЁРА. ДРУЗЬЯ. ДРАКОННА. АНДРЕЙ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

С моей встречи с Колей Мироновым весной 1917 года (за два, может быть, месяца до моего отъезда с детьми в Крым и до смерти Маврикия и Алеши) тогда, в 1921 году, шел пятый год. Прошло еще двенадцать, и в 1933-м (о котором не буду писать) ко мне вошел Миронов, после шестнадцати лет. Не в теме ход и смысл нашей встречи (оставшейся, победив страсть, дружеством) — сейчас. Здесь я только о том, что я и его не спросила — о 1919-м, с той собакой. Раз Марина — вскользь, осторожно… Он — тоже мне не сказал — и разве мой вопрос был бы уместен? К чему? Мне ли, с ним нарушившей ради верности этому чувству мой второй брак, разорвавшей сердце Маврикию, — упрекнуть его за то, что — любовь бросила его и Марину друг к другу? Была ли это измена? (О да! Бо.льшая, чем женитьба.) Нет! Не о нас ли написано о первой любви к человеку в стихотворении Марины «Втроем» —

Так же изменчивы, так же нежны,
Тот же задор в голосах,
Той же тоскою огни зажжены
В слишком похожих глазах...

Они пощадили меня оба — в их мне, об этом, молчании. И об имени его дочери я не сказала ему ничего: ответила на пощаду — пощадой. Но на мою верность Миронову (за измену Маврикию) Бог законом возмездия неминуемо, как дыхание жизни, — мне послал смерть и Маврикия, и Алеши. Это я накрепко знаю до сих пор. А Марина — после моих слов ей о прохладе моей в 1917 году — встречи с Колей — даже и получила, собственно, право на свободу своей встречи с ним...

В Милютинском переулке, в большом дворе при католической церкви, стоял флигилек, в нем жила Лёра. Я поехала в него с Андрюшей в летний день, и это было как сон: костел — память о Лозанне, и другое воспоминание — о дне моего отрочества, когда я была в этом или соседнем дворе на именинах у моей учительницы Марии Исидоровны, маленькой седой старушки с мелкокудрявыми волосами, которая приходила в Трехпрудный давать мне уроки, когда я после смерти мамы училась дома, готовясь в третий класс. В гостях у нее были мальчик и девочка, и нас угощали шоколадом из больших чашек и тортами, а потом мы играли в этом дворе в игры, бегали, прятались.

...Как недавно это было! И как это может быть, что моему сыну почти столько же лет... Но он другой, я ему это не могу подарить, слиться с ним в этом воспоминании, как мы сливались с мамой в ее рассказах о ее детстве, мой тот день ему совсем не нужен, он будет нетерпеливо скучать, слушая... Прочь, вперед! Я спешила к Лёре — опаздывала — заспешила еще больше — забыться во встрече с ней, но, только перешагнув порог ее — меня колыхнуло продолжение сна: вещи Трехпрудного, запах Трехпрудного — и еще боль: Марины нет, и их расхождение с Лёрой не введет ее в эти комнатки, где бы она — хочет не хочет! — вдохнула наш дом... чашки! ...Темно-красный диван с черным клеенчатым ободом, осенью 1911 года мы сидели на нем так часто, и Борис, и Сережа с нами... обоих их взяла судьба: одного — смерть, другого — жизнь, непонятная, тоже, может быть, уже ставшая смертью.

Лёрин родной голос колдует, чай с молоком, сытное вкусное угощение — но боюсь, что Андрюша совсем иначе все это видит, чем я, не знает, кто мне Лёра и ее добрый друг — большой, веселый, заботливо нас кормящий, светлоглазый, густоволосый — он тоже не изменился с тех лет, когда еще не было на свете Андрюши.

Говорили, говорили, я рассказываю о мытарствах прожитых лет, они оба слушают молча, со сдержанной — чтоб не обидеть — добротой, и уже крадется тоска, что сейчас надо встать и идти — опять в свою жизнь, неустроенную, непонятную, из этого уютного мирка с картинами, скатертью, мелочами прошедшего — бисер, дагерротип, альбом и та самая — она! — подушка, где на атласе рукой Лёры, в детстве, цветы... И вот я уж встаю и прощаюсь, Лёра все сует и сует в руки пакетики и свертки, конфеты Андрюше, и зовет приходить, и хлопает меня по плечу. Зелень ее глаз — цвета Марининых. И стал этот Лёрин мирок моим — хоть и редким отдохновением, год за годом, несколько раз в год.