Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 2
ЖИЗНЬ МАРИНЫ. НАШ ДОМ. ЛЁРА. ДРУЗЬЯ. ДРАКОННА. АНДРЕЙ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Алины — рост, тяжелая от густых волос голова, тяжесть черт, громадность глаз — это было другое измерение, рядом с которыми Андрюшино изящество, легкость, подвижность, колокольчатый голосок, рассыпчатая золотистость волос, легких, грациозность улыбки прелестного рта и мгла широко раскрытых больших темных глаз над тонким прямым носом — было как бы явление из других зрительных и слуховых областей Он был полон волшебного обаяния, которое мешало дознаться до его сердечного холодка, до того (Борисова, отраженного в сыне) предела, за которым лежало нежданное, непонятное — в ответах, в поступках и в умолчании, о которое можно было биться — бесплодно.

Но этих трудностей никто, кроме меня и Марии Ивановны, в нем не касался, для всех он был просто грациозный красивый мальчик, привлекавший и очаровывавший. Я сама постоянно им любовалась. Он походил и на отрока Варфоломея (см. Примечание №6) с васнецовской (нестеровской?) картины («Явление»), и на в четырнадцать лет погибшего царевича Алексея (красавца). И все же в присутствии Али он очень терял. И его вундеркиндство было тоже другого типа — он иногда изумлял; она — поражала.

Раннесть Алиного развития умственного, талантливость ее рисунков, тонкость ее слуха к стиху — потрясали. Но в ее обожании матери мне (и не только мне, как я позднее узнала) чувствовалась фальшивая нота. Ее, однако, Марина (в те годы, по крайней мере) не сознавала совсем. Обе они — даже от нас с Андрюшей — были отделены завесой ревности: Марина ревновала дочь к каждому, Аля ревновала мать. Но жизнь — щедра, слепа, берет и дарит и мешает все краски. В детской — сливался в один наш негодующий крик на детей: вскрыты залежи пшенной каши, обоими засунутой по углам.

И вот на том месте, где когда-то был покрыт травкой двор наш, Трехпрудный, — между домом, флигелем и сараем (а в нем — санки, оставшиеся от исчезнувшего коня); где кипела родником жизнь — «Когда мы еще были дома, / Когда тополя цвели, / Когда в дождевой пыли / Мы кружились под рокотом грома» (см. Примечание №7) — я стою одна, став старьевщиком и, роясь в мусоре, древесной пыли, обломанных кусках кирпичей, подбираю — нашла один и другой — блестящие кусочки кирпичиков — снизу грубо рыжий, сверху — бело облицованный, с синей каемочкой, обрывающейся...

Нет сомненья! Это — клочок нашей печки из детской, только там было синее по краям, уютное, как игрушка. (Внизу печи был один белый блеск, парадный, торжественный). Бережно, как ювелирную драгоценность, кладу в карман два кусочка: один — Марине, другой — себе. Обломок дерева, маленький, в нем гвоздь.

...Ком штукатурки, шерстка пакли... Последние могикане когдатошнего уюта — как страшны они в моем наклонившемся к ним старьевщичьем одиночестве, посреди всем равнодушного пустыря. Прохожие, спешащие мимо, — я так равнодушна к ним, к их — недоуменью: что я делаю здесь, откуда унесено все.

Я стою и в воздухе меряю, прикидываю, вычисляю, перемериваю глазную ошибку: где кончался дом и шли трава и мостки, где — наискось — поворачивали они к кухне, где была — деревья исчезли — собачья конура. Так, вот там были ряды акаций с желтыми цветочками. Здесь выступ дома, лесенка черного хода? Где же тогда шкатулка парадного, полосатая, белая с красным? Закрываю глаза — все стоит. Открываю их — ничего. «Это кладбище!» — понимаю я вдруг в кажущемся освобождении от тоски, безымянности. Легче, когда назовешь!

Летний вечер тих. Призрак залы, люстры, рояль. Кажется, будь ненастье — было бы легче. В тишине и тепле катастрофа уничтоженья — страшней... Хорошо, что есть долг, память о сегодняшнем дне. Что надо куда-то идти, добывая, что-то делать... А то бы — не перенести — пустырь! (Много лет спустя на том месте построили четырехэтажный кирпичный дом. Я, живя с 1921 года по 1937 в Москве, избегала ходить Трехпрудным. А когда в 1959-м я впервые вновь там прошла, на месте, где мы родились и росли с Мариной, стоял совсем другой дом: в нем было 6 этажей, и его выросший, как во сне, в сторону, бок образовал угол на бывший там переулок. И прошло еще много лет, пока я узнала, что было: в войну тот, четырехэтажный, был разрушен бомбой. И построили, не зная, что строят по предсказанию Марины, — дом в шесть этажей (см. Примечание №8).

Примечание №6:

…на отрока Варфоломея с васнецовской (нестеровской?) картины «Явление»… — Имеется в виду картина «Видение отрока Варфоломея» М. В. Нестерова.

Примечание №7:

«Когда мы еще были дома...» — из стихотворения МЦ. Не входит в МЦС. Полный текст см.: Волхонский Ю.Г., Лебедева М. С. Ранние стихи М. Цветаевой в архиве В. Я. Ионаса // На путях к постижению М. Цветаевой. М., 2002. С. 40—41.

Примечание №8:

«Домики с знаком породы…» — из стихотворения МЦ «Домики старой Москвы».

Домики с знаком породы,
С видом ее сторожей,
Вас заменили уроды
Грузные, в шесть этажей...

Предсказанье поэта — пророчество...

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"