Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 2
ЖИЗНЬ МАРИНЫ. НАШ ДОМ. ЛЁРА. ДРУЗЬЯ. ДРАКОННА. АНДРЕЙ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Может быть, потому, что первый наш день был неразрывен вместе и перешел в ночь, а та — в новый день, я не сразу и не знаю когда — поняла, что Марина для встречи со мной вышла из своей жизни, что эта жизнь идет — и пойдет, как до меня, сколько она ни писала в письмах ко мне о необходимости встречи и жизни вместе — жизнь пойдет врозь.

Правда, мое сознание сразу же уловило в Марине какие-то наставшие перемены, что-то, через что «не перейдешь». Но, может быть, я тут приписала волнению и всегдашней застенчивости — больше, чем было надо. И только через много времени я поняла, что не только прошедшие врозь годы стоят между нами, — хоть мы, казалось, и рассказали друг другу в первые ночи, в наши без малого двадцать девять и двадцать семь лет, «все».

Колдовство было, может быть, сильнее и проще: между нас стоял человек. И о нем Марина говорила мне мало и скупо, как бы оберегая тему от моего понимания — ревниво и гордо желая этого понимания — избежать. С этим человеком она меня познакомила — в той же своей пылью заросшей волшебной комнате, где были когда-то Миронов, Сережа, Борис, Мандельштам, Соня Парнок, Чурилин, откуда вышел развенчанный Никодим, над которой веял образ Маврикия Александровича. Мне навстречу из кресла встал, чинно, князь Волконский (см. Примечание №1).

Это был высокий, черно-седой человек, и единственное, что я признала в нем — это была «порода». Но, как мне показалось и продолжало казаться, — это было все. То есть — в нем были и ум, и достоинство, и воспитание, но теплоты, души, сердца — ? Из краткого рассказа Марины я знала, что их первая беседа по телефону была почти хамством со стороны сиятельного гостя. Как и то, что ее горбом, терпеливо несшим такое начало, была куплена эта дружба и его уважение, с которым он посещал ее, благодарный за ее героический труд — переписывания его сочинений!

«Быт и бытие» звалась его книга — очередная из его книг — философа и театрала, оригинального, европейского масштаба, мыслителя и causeur (собеседника). Не оценить Марининой верности в увлечении его обликом — Волконский умом не мог. И воспитание привело его к некоему минимуму отношения (для него — максимуму). С ролью Марины в этом «союзе» я никогда не смирилась — и это (а, конечно, не личная моя ущемленность в том, что он у меня отнял Марину) отвратило меня от него. — Марина не позвала меня в его приход — вторично, и я не сделала ни единой попытки
сближения — и осторожно избегала темы о нем. Цикл «Ученик» или «Ремесло» (см. Примечание №2), ему посвященный, был написан, конечно, не ему, а воображаемому князю Волконскому.

И фоном всем метаморфозам, вместо лиловости тихого осеннего утра над Феодосией, — эта, трущобой ставшая, стариной украшенная когда-то квартира… Даже трудно этот фон Марининой жизни — сказать: к стенам двух первых проходных комнат (бывшей столовой и темной, где жил до пуда черной муки за него — коричневый тарусский рояль) отодвинутые обломки и залежи мусора, не убираемые, не вынесенные на помойку в течение многих лет. Меж них отметалась дорожка — пройти в задние комнаты, к Марине и к Але, над ними царил все еще не изрубленный — реликвией — Сережин диван, унесенный сверху из его комнаты, где теперь владычествовали самогонщики (скандальная хмельная семья, не задевавшая прямо Марину лишь от некоего страха к ней, непонятной, с поднятой головой живущей среди такого, равнодушно не задевавшей их).

Тут, перед бывшим камином, себя забывшим нацело и навеки, жил маленький очажок огня, печурка, варившая, как колдовское зелье, — Маринину фасоль (почти единственную пищу ее, добываемую любой ценой на Смоленском рынке), ее черный кофе в татарском феодосийском медном кофейнике и Алины муки: каши, и посредине, под потолочным окном, за небольшим некрашеным столом в трущобе произрастали стихотворные пьесы о Лозэне (см. Примечание №3) и Казанове под дым вручную набиваемых табаком гильз.

И вот этого моя — наивность? природная ласковость? мечтавшая о диккенсовой перемене всего в один час, — не стерпела. Видеть Марину в такой несусветной грязи! Пусть она ходит в шушуне и ремне с сумкой через плечо (радость мальчишек) — это стиль, если надо. Но грязь... и я кинулась в первый же ее уход из дому — убирать: рьяно, просто чистить, мыть, мыть и гладить маленьким заржавленным утюгом — полотенца, наволочки, рубашки, чтобы хоть отдаленно-белыми стали! Посуду! Паркет! Я не успела сделать и половину, когда вернувшаяся Марина — равнодушно? Нет, за меня стесняясь (зачем?! бесполезно, насильно ей навязать — что? то, что ей совершенно не нужно!).

— Знаешь, Ася, я благодарна, конечно, ты столько трудилась, — но я говорю: мне это совершенно не нужно!.. Тебе еще предстоит столько для себя и Андрюши, — и (уже негодуя и протестуя): — Не трать своих сил! И был, как привкус душевной тоски за ее каждым движением, рассказом, так тут было чувство обиды, глухой, ей мной нанесенной в этих наволочках и рубашках, полотенцах, паркете. Я не повторила своего навязанного труда. Еще чуть сжалась, уже предвидя разлуку, близившуюся. И эти приходы Волконского, и чувство, что я мешаю. И все-таки сквозь все это один вопрос не смолкал: в чем же разница наша? Разве меньше пережила я в огне Гражданской войны, в голодных болезнях, в утрате моих самых близких? С какого-то перепутья Марина и я шагнули по разным дорогам — и ужели теперь не шагать по одной, как встарь?..

Примечание №1:

Волконский Сергей Михайлович (1860—1937), князь — театральный деятель, художественный критик, беллетрист, мемуарист. Внук декабриста С. Г. Волконского и начальника III Отделения А. Х. Бенкендорфа.

Примечание №2:

Цикл «Ученик» («Ремесло»)… написан… князю Волконскому. — Кроме этого цикла стихов, МЦ посвятила Волконскому и статьюапологию «Кедр», где рассказала о его книге «Родина», третьей части мемуарного цикла «Мои воспоминания».

Примечание №3:

…стихотворные пьесы о Лозэне… — Жизни Армана-Луи де Гонто, герцога де Лозэна (1747—1793) МЦ посвятила пьесу «Фортуна». Его мемуарами МЦ пользовалась в своей работе над этой пьесой.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"