Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 2
ЖИЗНЬ МАРИНЫ. НАШ ДОМ. ЛЁРА. ДРУЗЬЯ. ДРАКОННА. АНДРЕЙ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Военное учреждение, куда меня вызовом на работу устроила Марина (см. Примечание №4), помещалось на Никитской, ходить мне туда было близко. Школа грамоты, которую мне поручили устроить, не была мне трудна после работы в Феодосии по организации народных читален. Но и в ней был элемент фантастики, присущей тому времени. Что-то нереальное было в сборищах старых и пожилых женщин, которых я должна была учить чтению и письму.

Мне было двадцать семь лет. Это были мои матери по возрасту, и, будь я лучше одета, имей я за душой что-нибудь, — моя настойчивость в намерении их учить грамоте непременно показалась бы им барством: потому что они — не хотели учиться. Две трети или три четверти их жизни прошли без участия букв, и остаток ее никак не стремился к буквам.

Буквы представали им чемто столь же ненужным, как и недостижимым, и были юмор и усталость в их голосах, покорно тянувших слоги, из этих букв складываемые. «Мы не рабы» — бесконечно медленно усваивали они. «Мы не бары» — гласила следующая строка. Но я, хуже их одетая и очень вежливая, жившая среди недоступных им книг, мирила их с буквами.

В их глазах двоилось уважение ко мне и жалость к моей невеселой работе. Это строило между нас — мост. Сваи же этого моста были реальны, понятны: все мы — они за подметанье и мытье полов с часами учебы, я — за уроки им — уносили из ворот громко звучавшего учреждения, где сновали по глубокому колодцу двора красноармейцы, паек, состоявший из хлеба, талонов на получение овощей, селедок, крупы, жиров, мыла и спичек, и обещание к зиме — дров. Это было то, что давало приблизительную сытость, оставляя однако часы и часы на поиски приработка.

Марина говорила мне о знакомстве с пожилым профессором Коганом, с которым между всех своих разношерстных знакомств вела дружбу. Слышала я и о желании увидеться со мной старшей нашей сестры Лёры, не виденной мною еще до Александрова, и какой-то был слух о Дмитрии Ильиче, отце Гали Дьяконовой, и о друге Маврикия, будто бы узнававшем, устроена ли я (фамилия его была Зайдман, он ведал чем-то в Московской кустарной промышленности).

Намечалось свидание с братом Андреем, шел слух о Володе Цветаеве, сыне умершего за год до того дяди Мити. Быт Марины, Волконский, Алина детская, где дети противились салу, в них насильно нами вгоняемому, — среди обломков игрушек Аля и Андрюша, жара московского лета, мои угрюмодобрые бабы, чтившие меня и презиравшие грамотность.

И Маринин упорный стихотворный труд — вот летние дни 1921 года.

— Она так богата, что вообразила, что — больна... — сказала мне Марина о какой-то знакомой издательнице. И в юморе — взлетевшая бровь.

Часто в рассказе о ком-то, как горько-юмористическое резюме — «ублюдок». (В более добрые минуты — «петухив...»)

В своих встречах с Волконским она, как в шалаш из сплетенных ветвей дремучих лирики и романтики, пыталась скрыться от точившей ее тоски о Сереже. Где он? Что с ним? Как он, с пятнадцати лет больной недугом века, уведшим нашу мать и стольких с ней в те годы лечившихся, как он вынес годы войны, голода? Жив ли он? Этот озноб никогда не оставлял ее — он сжигал. Медно-желтое ее лицо с глазами, никогда теперь не глядевшими прямо и весело — всегда вбок и вдаль, всегда, как она писала, «в апофеозе папиросы» (см. Примечание №5), дымом закрывавшееся, как тучами месяц, казалось, рвалось прочь — от всех.

Этой тоски не могла, конечно, затушить ни радость свершившейся наконец нашей встречи, быстро окунувшейся, споткнувшейся? о разницы у нее и меня. Но после каждого расхождения, спора (о воспитании детей, о каком-нибудь случае, по-разному воспринятом) — вслед за ними шло чувство вины Марины передо мной за резкость. И какой-то знак внимания и любви.

Примечание №4:

Военное учреждение, куда меня вызовом на работу устроила Марина… — Имеется в виду Центральное Управление Путей Военных Сообщений (ЦУПВОСО). В своей «Автобиографии» АЦ писала: «С 1921 года по 24-й год работала в ЦУПВОСО в СЦСУ, в Главкустпроме» (архив автора примечаний).

Примечание №5:

…как она писала, «в апофеозе папиросы»… — из стихотворения МЦ «Когда-нибудь, прелестное созданье…»: «Забудешь ты мой профиль горбоносый, / И лоб в апофеозе папиросы».

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"