Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 2
ЖИЗНЬ МАРИНЫ. НАШ ДОМ. ЛЁРА. ДРУЗЬЯ. ДРАКОННА. АНДРЕЙ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Что-то разное в наших характерах отразилось разницей в наших отношениях — к быту. Я, как ни упрощала нужда процессы вокруг еды и одежды, все же старалась бодро и весело, сколько хватало их при истощенности и усталости, — отстаивать привычный модус. На это уходил, сверх работы, день. На дневник оставались тощие часы сна. Марина и день и ночь отдавала труду над стихами.

Привычный быт вокруг ребенка она давно и безвозвратно забросила, приравнивая Алю к себе. Она требовала от нее большего спартанства, чем я — от Андрюши. Упорно и сурово откармливая ее после Ирины, она вернула ей здоровье. Чуть моложе Андрюши, Аля выглядела старше и крепче его. Может быть, в разнице, скоро сказавшейся в деле ухода за детьми, сыграл роль еще факт Андрюшиного тяжелого бронхита, которым он заболел почти сразу после приезда из Крыма.

Так или иначе, несогласия в том, что надо и что не надо, — обозначились с первых же дней. Но крепко стояло на ногах наше сходство, ни с кем иным не разделяемое в такой мере, что Марина и я давно забыли — отмели — отменили ночь как сон. Мы не ложились спать, как прежде. Работа шла вне часов.

Засыпали глубокой ночью, часто под утро, когда уже руки не двигались, глаза закрывались.

С презреньем смотрели мы на жизнь людей, по-прежнему живших. Резкая разница в обеспеченности нас окружавших и брошенности нашей держала еще выше нашиголовы. Казалось, мы не только легко приняли трудности наставших лет, но даже будто охотно сжились с ними. Задор, переходивший в гордыню, был, конечно, у Марины горше — гордость ей всегда была свойственна.

Но и я, с детства не очень здоровьем блиставшая, на диво многим справлялась с полуголодным житьем, скудным сном и тасканьем всего, что тогда на плечах — и не только на них — в дом вносилось. Помню, как однажды зашедший к Марине Н.А.Бердяев — широкоплечий, высокий человек — не поверил, что те два толстых метровых бревна, что лежали на полу, связанные веревкой, были пронесены через всю Москву и втащены по лестнице — мной, худенькой, бледной женщиной.

— Это просто невероятно! — сказал он. — Я бы не смог!
— Я двадцать восемь раз отдыхала, присаживаясь у крылец, — отвечала я с юмором, — бревна качали меня, как адовы крылья, но я не упала ни разу!
— Ася с Брянского вокзала тащила их, — сказала Марина, — там даром сбрасывают возчики то, что тяжело лошадям, женщины рано утром их стерегут — и потом тащат через Москву...

Яркие, темные глаза Бердяева, философа-идеалиста (имевшего в Москве квартиру, жену, приличный по тем временам быт), вежливо, дружески, сочувственно смотрели на чудовищную картину разрухи, явленную в доме Марины. Через год он с плеядой близких по духу был выпущен за границу.

Наши дети: им было без двух и трех месяцев девять лет. Аля — рослая, стройная, с густыми, у шеи подрезанными русыми волосами, с невероятными по величине светло-голубыми глазами походила — подъемом пышной головки на стройной шее — на некую Викторию Регию среди обычных цветов и детей. Это была красавица. Но гортанный ее голосок таил самосознание и насмешливость. В глубине взгляда было лукавство, Марину она обожала, но ей нередко приходилось (как и Андрюше от меня) плакать от суровости матери. В страстном выражении привязанности ее к Марине мне казалась доля игры и лести. Матерью она любовалась, гордилась, но и боялась ее; гордость ее часто терпела от Марининой строгости, с трудом верилось, что она прощает матери так легко, как это показывала.

Андрюша, тоже очень красивый и раннего развития ребенок, явно боролся со мной, часто плакал гневными слезами и нежен бывал, лишь ложась спать, прощаясь на ночь. Он играл в куклы, сочетал в себе женственность и мальчишество.

"...Хоть Андрюша был ловок и увертлив в моем быту с ним, но в обществе насмешливой Али он был невинен — тою несравненной Борисовой чистотой благородства — верней, благородством чистоты, являвшейся всегда как подарок, как откровение и как укор суду над ним.

И была в этой чистоте застенчивость, скорлупа ее таившая, отвергавшая похвалу.

В то время как лукавство Али шло лабиринтами, запутывая за собой ходы, как за ее тезкой и прародительницей Ариадной.

Нить ее путей — ума, сердца, казалось, была в руке Марины, — но, может быть, и это было обманом зрения и талантливостью ее, уже полуженской (полузащитно-детской) игры.

Рядом со сложностью соотношений Марины с девятилетней Алей мой уют и моя борьба с Андрюшей были — просты.

Меж нас бой был явен, почти не прекращаясь (может быть, ему просто был нужен отец?). Меж них зрительно все было неясно, тревожно, необычайно...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"