«Неумолимая машина рока добралась и до меня»
начало::02::03::04::окончание::список публикаций
к 86-ой годовщине со дня рождения Георгия Эфрона

Смерть матери

Переломным моментом в судьбе Георгия стала эвакуация из Москвы в Елабугу. Мальчик привык к московской жизни. По словам Георгия, Москва была культурным центром России. Здесь он ходил в кино, посещал театр, библиотеку иностранной литературы. Здесь ему было просторно. Возможность эвакуации пугала мальчика. В дневнике от 2 августа 1941 года он описал свое состояние перед отъездом: «Уезжаю из центра страны. Возможно, что уезжаю на очень тяжелую жизнь в какой-то глуши. В самом деле, уезжать хочет мать, а пока что мне все-таки только 16 лет, и материально я всецело завишу от матери. Конечно, это очень мрачно для меня, европейца и культурного человека, уезжать в какую-то там Татарию. Не знаю даже, кто едет, и, главное, где будем жить и что делать. Возможно, в какой-нибудь деревушке. Я всеми силами сопротивлялся отъезду, но нечего делать — связей у меня нет, и самостоятельно прокормиться в Москве я пока что не могу».

В Елабуге Георгий пережил огромное душевное потрясение — смерть матери. По его собственному выражению, тогда он замкнулся в одиночество, как в «башню из слоновой кости». Никого не подпускал к своим переживаниям, не хотел, чтобы его жалели. Своим высокомерием, спокойствием, нежеланием говорить о горе, он поражал окружающих. Они не понимали, что это была просто защитная реакция. Уже позже, переосмыслив трагедию своей семьи, Георгий напишет другу семьи Самуилу Гуревичу 8 января 1943 года: «Я вспоминаю Марину Ивановну в дни эвакуации из Москвы, ее предсмертные дни в Татарии. Она совсем потеряла голову, совсем потеряла волю; она была одно страдание. Я тогда совсем не понимал ее и злился на нее за такое внезапное превращение… Но как я ее понимаю теперь! Теперь я могу легко проследить возникновение и развитие внутренней мотивировки каждого ее слова, каждого поступка, включая самоубийство».

Ташкентские будни

После смерти матери Мур был ужасно одинок и заброшен, но держался за жизнь из последних сил. Проведя некоторое время в Чистопольском интернате для писательских детей, он отправился в Москву, а оттуда в Ташкент. В Ташкенте он сначала привязался к Ахматовой, а затем к Толстым. К весне 1942 года Георгий Эфрон в Ташкенте получил угол в доме писателей на улице Карла Маркса. У него была крохотная комнатка, фанерная выгородка без окон. «В ней едва помещались стол, стул и узкая кровать, застеленная стареньким пледом, — вспоминал литературовед Эдуард Бабаев. — Над столом была укреплена книжная полка, на которой стояли сборники Марины Цветаевой «Версты», «Ремесло», «Царь-Девица».

Мур зарабатывал на хлеб тем, что писал плакаты и стихи для Телеграфного агентства (УзТаг), но работа была не всегда. В письме к тетке Елизавете в Москву 7 августа1942 года он описывал свое драматическое бытие: «Живу в душной каморке без окна; входя в нее – обливаешься потом. Да еще кто-нибудь иногда одолжит плитку для «готовки» — так становится как в кузнице Вулкана. Это — внешние, наружные влияния. Часто чувствую себя плохо, особенно утром. Трудно подняться с жестчайшей кровати, и ноги как тряпки. Трудно устраиваться со стиркой; мне, щеголю, очень тяжело ходить в грязных брюках.

Живу в доме писателей; шапочно знаком со всеми; хотя ко мне относятся хорошо (одинок, умерла мать и т.д.), но всех смущает моя независимость, вежливость. Понимаете, все знают, как мне тяжело и трудно, видят, как я хожу в развалившихся ботинках, но при этом вид у меня такой, как будто я оделся во все новое». В Ташкенте Георгий закончил 10 классов школы. В октябре 1943 года он возвратился в Москву.

продолжение

Марина Цветаева и Георгий Эфрон. Франция. Фавьер. 1935 г.

"Мне кажется, что для нашей семьи эта проблема взаимосвязи трех величин: настоящего, прошлого, будущего, — основная проблема.

Лишь тот избегает трагедии в жизни, у кого эти величины не находятся в борьбе и противодействии, у кого жизнь образует одно целое.

У Сергея Яковлевича всегда преобладало будущее; только им он и жил. У Марины Ивановны всегда преобладало прошлое, многое ей застилавшее. Об Але не говорю – не знаю".

Из письма Г. С. Эфрона к С. Д. Гуревичу от 8 января 1943 года из Ташкента.

© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.