«Неумолимая машина рока добралась и до меня»
начало::02::03::04::окончание::список публикаций
к 86-ой годовщине со дня рождения Георгия Эфрона

Лето 40-го года 15-летний Георгий Эфрон мечтал провести в Коктебеле, куда на летний отдых ездила Мирель. О своем желании Георгий пишет в дневнике от 9 марта 1940 года: «Если бы я поехал летом в Коктебель, там всегда летом живет Мирель, и тогда бы там была бы, может быть, мне веселая компания, да к тому же Мирель могла бы мне помочь писать маслом (приятное с полезным)» Но в действительности ожидания Георгия не оправдались. Из-за перенесенного воспаления легких врач запретил ему купание и поездку в Коктебель. Георгий так и не увидел волошинскую Киммерию, которую так любила его мать. Сама же Цветаева в этот период часто вспоминала Коктебель, небывалую легкость, беззаботность, безоблачность тех лет.

В 1940 году в беседе с Марией Белкиной Марина Цветаева говорила, что единственным местом, где она чувствовала себя своей, был Коктебель, дом Волошина. А затем везде и всюду она была чужой! И в страшной Москве двадцатых годов, из которой она уехала, и в эмиграции, и в СССР. Только в Коктебеле душа поэта могла найти долгожданный покой и счастье. Ариадна Эфрон, которой посчастливилось в детстве побывать в Коктебеле, писала: «Крым не меньше, чем Таруса, вторая колыбель маминого творчества, и, пожалуй, последнее ее счастье. Больше никогда и нигде не видела я ее счастливой, свободной и беззаботной. Тот Крым она искала везде и всюду – всю жизнь».

О дальнейших мытарствах семьи Цветаевых мы узнаем из письма Георгия Ариадне от 13.04.1941 г.: «После Голицыно мы жили в университете у одного профессора в квартире (ул. Герцена), жили у Лили – я поступил в 167-ю школу; потом нашли эту комнату на бульваре – я перешел в 326-ю школу; потом эту школу перевели в 335-ю школу, потом меня перевели в первую смену...Уф!»

В Москве жизнь относительно стабилизировалась: комната на Покровском бульваре, школа, где у него появились приятели и знакомые девушки. «В школе ко мне относятся очень хорошо – я играю видную роль в классе, – сообщает он сестре. – Имею успех у местных кокеток и с успехом острю. Состою членом МОПР'а» (Международной организации помощи борцам революции).

Свой жизненный путь Георгий вначале хотел связать с живописью, но затем «окончательно охладел к призванию художника». Мальчик усиленно занимался изучением истории литературы и критики. Мечтал стать критиком, после школы и армии пойти в Институт философии, литературы, истории.

Однако отношения с матерью были неоднозначными. Многие обвиняли Мура в грубости, жесткости. Цветаевой и Георгию действительно было нелегко друг с другом, ведь мальчик был копией матери. Как любой подросток, он стремился к самостоятельности, независимости. В Москве у него появились новые интересы, девушка. Георгия обижала преувеличенная опека, но освободиться от нее было невозможно.

Цветаева жаловалась на сына Ариадне: «никуда со мной ходить не хочет – никогда, а если когда и идет – в гости, то силком, как волк на аркане». Как сама Цветаева в этом возрасте, сын пытался оградить свой мир, а она давила на него, не допускала даже мысли о самостоятельности; ее пугало, что он отдалится от нее. Отсюда у Мура – противостояние, стремление вырваться, резкость, временами доходившая до грубости, внешняя угрюмость.

Вероятно, ближе всего к правде видела Мура предвоенных месяцев приятельница Цветаевой Татьяна Николаевна Кванина: «Ему было, конечно, предельно трудно в этот период. Все новое: страна, уклад жизни, школа, товарищи. Все надо было узнавать вновь, надо было найти свое место. А тут еще переходный возраст: повышенная раздражительность, нетерпимость к советам (не дай Бог, приказаниям!), болезненное отстаивание своей самостоятельности и прочее, и прочее...».

Татьяна Николаевна замечала, что «срывы» Мура были тяжелы и ему самому. Однажды, когда мать пыталась поправить ему кашне, «он резко отвел руку Марины Ивановны и резко сказал: «Не троньте меня!» Но тут же посмотрел на мать, потом на меня, и такое горестное, несчастное лицо у него было, что хотелось броситься с утешением не к Марине Ивановне, а к нему, к Муру».

продолжение

Георгий Эфрон. Париж. 1930- е годы

"Я вспоминаю Марину Ивановну в дни эвакуации из Москвы, ее предсмертные дни в Татарии. Она совсем потеряла голову, совсем потеряла волю; она была одно страдание. Я тогда совсем не понимал ее и злился на нее за такое внезапное превращение… Но как я ее понимаю теперь!

Теперь я могу легко проследить возникновение и развитие внутренней мотивировки каждого ее слова, каждого поступка, включая самоубийство. Она тоже не видела будущего и тяготилась настоящим, и пойми, пойми, как давило ее прошлое, как гудело оно, как говорило!

Я уверен, что все последнее время существования М. И. было полно картинами и видениями этого прошлого; разлад все усиливался; она понимала, что прошлое затоптано и его не вернуть, а веры в будущее, которая облегчила бы ей жизнь и оправдала испытания и несчастья, у нее не было".

Из письма Г. С. Эфрона к С. Д. Гуревичу от 8 января 1943 года из Ташкента.

© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.