Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 22
ОСЕНЬ 1911 ГОДА
начало::02::03::04::окончание::содержание

Я слушала с грустью. У меня не было никаких планов. Я уезжала — для папы, а ему этого нельзя было знать. Поедет ли со мной Борис, захочет ли он ссориться с матерью? Я не спрашивала, а он, видимо, не ставил точек над i потому, что, может быть, не предполагал, что я в нем сомневаюсь? Может быть, потому, что был слишком молод, чтобы в новости положения повести себя «как должен был себя повести мужчина», кто знает? Конечно, не сознательно он мучил меня — молчанием.

Не помню дня, когда бы я ожила радостью после целого ряда дней неизвестности, — едет ли он со мной (должно быть, ясность пришла в брошенной фразе, в каком-то «мы» (об отъезде), вместо моего горделивого одинокого «я», и, может быть, в этом им произнесенном «мы» была та же зеркальная горделивость — не спешить «заявить» о себе, своем намерении со мной не расставаться, в таком «заявлении» было бы его мужскому достоинству — оскорбление, он и не снисходил до него: что мы едем вместе, должно было быть без слов понятно, и если я так могла иначе подумать, то это доказывает только то, что я низко его ставлю (что он, впрочем, мне давно говорил), что полюбить его я не смогу.

Так, отражаясь в сходстве ничего от другого не требовать и не ждать, наши гордости, «М» и «Ж», повторяли друг друга, как два зеркала, напротив стоящие. И сколько тут было добра, в этой нетребовательности друг другу, сколько любви — и любовь ли была или она же, разбавленная гордыней, — кто это может сказать теперь? Обоюдная горечь быть непонятым — была, без сомненья, с обеих сторон — и усталость от этих нам новых глубин, не по летам нашим.

Днем я, Александра Олимпиевна, горничная — отбирали и укладывали вещи, я ездила с папой или Андреем в банк; Андрей пытался мне объяснить какие-то банковские операции, разницу между рентой и акциями, удивлялся моей финансовой тупости. Александра Олимпиевна, блеща быстрыми синеватыми глазами, улыбкой худого лица, смягчая неодобрительность слов, ахала над тем, сколько денег будет стоить эта поездка. Я, может быть, ее обрывала? В семнадцать лет «трудно владеть собой». Я жила в те дни как в горячке.

Как хорошо! Еще не завтра еду, а послспослезавтра! Завтра так много дел, но сегодня и завтрашний вечер – наш! Поезд отходит – вечером...

"...Музей — высоко под потолком — как с тех пор, когда еще был сном, в раме — стал явью — на Колымажной площади...

Как он выйдет на бумаге, наш дом, как мы поглядим на него и как, годы спустя, снова взглянем, когда уже все будем врозь?

...В освещенной передней я
Молча присела на ларь.
Темный узор на портьере,
С медными ручками двери
В эти минуты последние
Все полюбились, как встарь...

— писала Марина....".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"