Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 22
ОСЕНЬ 1911 ГОДА
начало::02::03::04::окончание::содержание

За светло-зеленоватый ковер с ровным узором и с коричневыми цветами, которым была обтянута когда-то «мамина гостиная», — Марина отдала мне два ковра: длинношерстный, темный, с выгнутыми, как в салфеточных кольцах, квадратными ромбами, лилово-синий, и другой, уже светлей, восточный ковер, какой-то из них — персидский. Канделябры — люстра — висячая лампа — бра — все уходило! из рук, приходило в руки, и усталость этих прощаний и встреч была к вечеру так велика, что мы ложились в изнеможении. А назавтра — альбомы, отдельно — детские книги... ноты... Девять книжек маминого дневника! Кому — пять? Севрский, саксонский фарфор. Резная стенная высокая полочка, на которой он красовался. Шкатулки, ручки, бювары, чернильницы и теперь, более полувека спустя, я ощущаю легкий укол в сердце — от одного перечисления этих вещей, живших у рук мамы...

Это были свежие раны, мы жили в бреду этого рокового подсчета, смотра, лицезренья, касанья. Мы прощались – с мамой! Еще раз, и последний! Мы не знали, что она еще с нами! Мы так давно похоронили ее в земле и в сердцах памяти. Мы поверили, что ее нет! А она еще была тут, в этих нам оставленных сундуках, в нам покинутых картинах, книгах, нотах, дагерротипах и фотографиях, в костяном веере, в перламутровом разрезательном ноже…

В этих тарелочках и тарелках, сервизах, вилках и ножах, блюдах и вазах (китайских и заграничных), подносах, салфетках и скатертях… Которые она для нас берегла!.. Мы прощались — с домом. Мы прощались друг с другом (потому что ведь это мы расстаемся… своей волей!). Уходили в какие-то неизвестные жизни, вместе прожив жизнь… Не хватало ни слов, ни чувств. Ни сил. Что это? Мы делим? Делим ту жизнь? Тот дом? Миг – и пригоршнями, в отчаянии, все вновь разрушая, отдавая, бросая, мы бы вераули, уступили друг другу – все… Но кругом были — люди. И мы трезвели. Вдруг делалось стыдно-смешно, может быть, и вновь, под надзором глаз, мы делили: за «Зиму» — «Весну», за «Лето» – «Осень»?

Четыре томика Чистякова красные тома «детского отдыха» еще маминого детства, за «Охотник Степан» – «Не понравилось»… То, что давно стало воспоминаньем, страницей наших, уже в пятнадцать лет нами написанных «автобиографий» – вдруг зашелестело под рукой, запахло – стало, восстав из праха. Непоправимо. Подойдя и став рядом – явью!

Меньше всего вниманья, конечно, мы отдавали драгоценностям: поделили их легко, равнодушно. Я на миг залюбовалась
золотой веткой броши с висячими бриллиантами — ландышами, они дрожали, как живые, пестро, ослепительно искрились. Почти воздушно, почти прозрачно, они были — снопы искр! Ничего другого — ни своего, ни Марининого — не помню. Но случилась смешная вещь: серьги были одни, бриллиантовые. Мы разделили их по одной, решив, я – может быть сделать кольцо? Серег мы не носили. Марина давно мечтала купить уличную шарманку, и на это нужны были деньги.

Затем, много позже, мы о чем-то неимущественном, разумеется, – о чем-то в быту – поссорились, как это бывало все детство и отрочество. Вспыхнув, перестали разговаривать. Я взяла свою серьгу и пошла продавать ее в ювелирные магазины. Везде качали головой, жалея, что одна: «Настоящую цену вам не дадут, и предлагать ее не хотим. Поищите вторую». Вернуться, просить у Марины вторую? Нет! В последнем, на углу Кузнецкого и Неглинной улицы, я отдала серьгу за эту низкую цену.

Придя домой, разговорясь с Мариной (мы обе уже остыли и встретились мирно), я узнала, что и она – как раз сегодня! – пошла продать свою серьгу и ходила по тем же магазинам, и ей говорили то же, – но она тоже не хотела просить у меня вторую и отдала свою за бесценок в соседнем с моим магазине… Как мы смеялись потом вдвоем! Нет, вчетвером, с Сережей, с Борисом, над этой продажей! Но сколько ни искала Марина по Москве – и в антикварных магазинах, и в музыкальных, и прямо по дворам, – так и не нашла она тогда шарманки.

"...Прошло три года. Устраивая новую квартиру свою в Борисоглебском, где выбрала себе странной формы, уютную, небольшую комнату, уставляя ее старинными вещами, она нежданно нашла и купила шарманку, и привезла, и поставила ее в дальний угол возле чучела лисы, под светом синей волшебной люстры.

Но шарманка – не играла. Никак: ручка вертелась – без звука. Начались поиски мастера. Тщетно! Фортепьянщики – не хотели. Настройщики – не умели.

Шарманщики только головой качали. Никто не помог исправить замолчавшее уличное чудо.

Так промолчала в своем колдовском углу сказочная шкатулка, душа нашего детства – до самого дня, когда Марина уехала из квартиры, оставив вещи стоять где были.

И, может быть, сейчас еще живет где-нибудь ее музыкальное детище, в каком-нибудь уголке нашей бескрайней родины...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"