Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 22
ОСЕНЬ 1911 ГОДА
начало::02::03::04::окончание::содержание

Тайна фотографа Доре – в освещении лиц. В его трепете, в незабвенности мгновения… И уж совсем такой я буду в чьей-то памяти, когда пройду, как все на земле, совсем тенью моей брошен вот этот портрет мой – об освещенный миг! – фон. Это пряди кудрей? или – тень их? Все отступает, все гаснет. И нестерпимо горит в этой тени, в этом свете семнадцатилетний взгляд! (словно для него одного – на память, для Нилендера, о второй «Зимней сказке»), и когда отойдет и она, как отойдет увозящей меня поезд, у него останется подаренный мной в спешке, в смятении, в горе -портрет…

Он приходил вечером, и я проваливалась в блаженную пропасть его понимания: он ни в чем не осуждал меня!.. С кем шли эти половины дней – до его прихода? Где была Галочка тогда? Губкой с доски смела жизнь все, что было не он. Я помню вечер, мы у меня наверху, в трех комнатах, где шла «Зимняя сказка».

Горит белый матовый шар стенного бра – лампы, он как упавшая к нам луна. Под низким небом «магического кабинета» этот шар луны освещает наш путь по длине когдатошней детской и второй смежной и кидает тени и плывет над нашим плечом. Празднично. Нежно и страшно. Куда мы идем?

… Эллис уехал в Германию, к Рудольфу Штейнеру. Стал его рьяным адептом. Тихая пристань? От этого – от чужой страны. Чужой! Была – самой близкой! Эллис…

– Вы можете увидать его, Ася, вы остановитесь в Берлине!
– Я не хочу его видеть, зачем?

Я не помню, как принял Борис весть о ребенке. На тех днях туман. Не знаю, что он ответил мне на мое решение — ради папы — уехать за границу, там родить, вдали от «общества». На мой отказ сделать то, что мне предлагали старшие женщины — Лидия Александровна и Лидия Дмитриевна и их друг д-р Ч-ий (что им казалось легче всего). Что казалось и естественней — при странности положения, — что романтически любя, Борис не пытался знакомить меня с семьей, уговорить мать...

Непонятность всего этого диктовала в их сознании (Л.А. и Л.Д.) необходимость выхода из создавшегося положения... Но не так я чувствовала! Нежданно получив от судьбы весть, что у меня будет сын (почему сын, а не дочь — неизвестно), я бросилась в это будущее без раздумья, сколько меня ни вталкивали в это раздумье, — я хотела иметь ребенка, это было так просто и ясно, увлекательноясно среди сумятицы остального. Это как раз и был выход — и они не понимали этого! И какое счастье — на него я теперь оперлась — моя материальная независимость, мамой оставленный капитал...

Но поняв, что я решила — они стали устраивать мой отъезд. Д-р Ч-ий написал письмо папе, что мое здоровье требует леченья за границей, и папа, всегда беспокоившийся обо мне, с детства, о моей хрупкости и сходстве с мамой, — стал немедленно делать все, что требовалось для отъезда: поехал в банк, написал во все города, где я должна была остановиться — у него везде были друзья, и стал объяснять мне, как я должна ехать, к кому обратиться, где у кого поселиться в Италии.

"...Это – мы: два лица девических прямо глядят, не улыбаются, но улыбка – в уголках глаз, губ – неулыбающихся. Маринина голова выше, она держит ее чуть даже высокомерно (застенчиво).

Я гляжу добрее, веселее, чуть – лукавства, мои глаза – темнее. Маринин взгляд – светел. Ее черты правильнее моих. И – тени: тени – на нас и от нас, темным фоном, точно чье-то над нами – юности? – поднятое крыло.

Мы снимаем дом, пригласили фотографа, обходим низ и верх, все комнаты, убираем из-под объектива случайные вещи, чтобы комната была, как мы привыкли ее видеть — навсегда.

Фотограф трудится в поте лица, обходя, объезжая своим магическим треножником под черным гофмановским покрывалом по очереди все шкатулки, любимые, нашего старого, старого дома, — все уголки, диваны, столы, группы кресел, блеск канделябров и люстры в гостиной, Маринины теперь — книжный шкаф, круглый диван, папин письменный стол, Зевса, всех Гермесов и Диан...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"