Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 22
ОСЕНЬ 1911 ГОДА
начало::02::03::04::окончание::содержание

Нам девятнадцать и семнадцать лет, точно по волшебству, одновременно, разлука пришла с двух сторон. Мы уезжаем -обе. И тут, по настоянию папы, пришел к нам труд делить мамино наследство. Мы носим и раскладываем в опустевшие сундуки стопки полотняных простынь с мамиными инициалами – М. М. и М. Ц., – стопки белья. Пикейные, ватные одеяла…

Тальмы с лентами! Ротонды! На меху, тяжелые и уютные; все серебрится нафталином и пахнет детством, воскресают воспоминания, приютившиеся в глубинах вещей, в неуловимых, еще не ушедших запахах духов. И материи! Мы их никогда не видели. Мама не любовалась ими, не вынимала, не прикладывала к себе, не шила из них платьев, – весь этот мир женщины был ей чужд.

В черном строгом бархатном или в темно-коричневом с мелкими разводами, темно-зелеными, мы ее помним едущей на концерт или в театр. Даже было бы странно увидать маму вот в таком – сияющем темными переливами, в синем, в вишневом, в серебрящемся, как все эти дремавшие в сундуках миры цвета и блеска. Оно жило и ждало – нас? А мы стоим и грустим, потому что и не для нас они, как были и не для мамы, ибо в нас нет беспечности, нет веселья, нет того, что смеется с картин Ватто.

Так чувствую сейчас я. Марина приложила к себе темный шелк синеватый, перекинула через плечо и, держа всю тяжесть
в руках, подошла к трюмо. Улыбается. Горделиво поднята голова, кудри, до шеи отросшие, сохранили на изгибах золотистость, от той волосяной катастрофы пришедшую. Глаза — темная тень, они кажутся светлее и шире. Глубоки уголки губ. В них — радость, победа. Она видит, что ее горе кануло: она хороша! Но ведь и страданье ее о некрасоте с детства было равно, по силе, ее красоте, наставшей, и только ею и могло уравновеситься...

Мы носим и раскладываем назад в опустевшие сундуки стопки полотняных простынь с мамиными вычурными инициалами «ММ» и «МЦ»! Стопки рубашек тонкого голландского полотна с крошечными перламутровыми пуговками, рюшами, складочками. В строгой их затейливости — печать отошедшего века — или строгой семьи? Даже и рюши — чинны, никакой вольности, никакого кокетства, только то, что должно быть в доме. Пикейные, ватные одеяла...

Так проходит день. Мы очень устали от перекладки вещей. Звук закрываемых ставен рождает лунный блеск зеркальных полос, гонит мир вещей в саркофаг сундуков, мгновенно и властно рождая в зале память о маме – иную, невещественную. Но глаза Бетховена пожирают залу, эфемерный звук замолчавшей маминой рояльной игры полнит дом и пробудившуюся душу. И тогда настает ночь.

Другой день приводит другие заботы – разбор книг, дележ. Освобожденный мамин шкаф в папином кабинете вновь принимает туда же Маринины теперь книги (Гёте – ей, Шиллера – мне; ей – Мильтона и Торквато Тассо; мне -«Божественную комедию» Данте); на миг заглядывают глаза в иллюстрации «Потерянного и Возвращенного рая», в обожаемые все детство рисунки Густава Доре. Пушкин Марине, мне – Лермонтов. Так, полку за полкой, разделили мы надвое мамины сокровища на нескольких языках.

Шкаф — Марине, я пока буду держать в Лёрином, что в моей комнате. Мне — за шкаф — мамин письменный столик, ореховый тоже. Марине — круглый мягкий диван с мягкой спинкой и с ореховым резным узором и зеленой обивкой (дедушкин!). Мне — серую, в пепельных крупных цветах мягкую мамину мебель — маленький низкий диванчик, два кресла, два полукресла. Расстаются драпри, занавесы, портьеры, дедушкин низкий широкий, шкатулкой, шкаф, в котором жила панорама, — и другой гардероб...

Панорама – мне, музыкальная шкатулка – Марине. Мамина фарфоровым столбиком (розы по белому), на бронзовом резном ободке лампа с тем любимым зеленым фарфоровым абажуром, при свете которого мы слушали мамино чтение, – Марине. Мне – и вот память мне изменяет… Может быть, музыкальную шкатулку и лампу – за панораму? Такое «в придачу» в дни дележа иногда поражало всех, кроме нас.

Канделябры, люстра, висячая лампа, бра – все уходило из рук, приходило в руки, и усталость этих прощаний и встреч была к вечеру так велика, что мы ложились в полном изнеможении. А назавтра альбомы, отдельно – детские книги… Ноты… Девять книжек маминого дневника!..

"...Имея ту же страсть к той же вещи, в которой незримо другим жила только нам двум знакомая душа детства, мы, не находя равной, давали друг другу за нее еще, и еще -нагромождение, дивное всем в доме, – пока весы сердца не замирали в найденном равновесии. Так, за бабушкину чашку – простую, белую с золотым ободком – с ее молодым портретом… мы предлагали друг другу столько детских сокровищ! Досталась она, помнится, мне. Так, за толстую детскую книжку «Царевна в зелени» была отдана стопка чудесных книг: «Царевна» — перевешивала...

Легко, пластично разошлись в наши руки две совершенно равно любимые вещи: перламутровая раковина, круглая с глубоким загибом, розовая, зеленая, голубая внутри, и в ней – шум моря… И четыре шара, синих, стеклянных (в детстве всегда говорилось и думалось: три… потому что таково было их неизменное основание, сверху же царил четвертый, и как ни ставь, оставалось все неизменным, как в ваньке-встаньке, – три шара, голубо-синих, водяных (почти черных, сбоку, от синевы). Сверху – четвертый…)

Раковину взяла Марина, шары — я. Но они были такие любимые, что мы, разделив, решив, тотчас же стали меняться (стукаясь три раза лбами — чтоб уж нельзя было взять назад), но, кончив ритуал, обе сразу и с четкой ясностью, непреложной, как боль в зубе, понимали, что дан мах! Конечно, раковина — лучше, волшебней... Конечно, шары — родней — голубые, синие, мамины... Упустила шум моря! И мена начиналась сначала!...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"