Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 9
ФЕОДОСИЯ. ПЕТР НИКОЛАЕВИЧ ЛАМПСИ. СТАРЫЙ КРЫМ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Уже темные сумерки. Мы подъезжаем к Старому Крыму.

— Макс, скажи стихи! — просит Лиля. Макс, покорно:

...Облака клубятся в безднах зеленых, лучезарных восхода.
 И сбегают тени с гор обнаженных
Цвета роз и меда…»

Мы невольно оглянулись: нет, ночь, звезды... И Макс, поймав взгляд наш, — медленно, точно колдуя:

...И низко над холмом дрожащий серп Венеры,
Как пламя воздухом колеблемой свечи...

...Мы почти пропали в ночной теплой мгле. Тобик давно спит возле похрапывающего Миши. Макс что-то рассказывает Марине, Сереже, Лиле и Вере, изредка — их реплики и вопросы. Я не слушаю. Я вижу острый лучик звезды, голова чуть покруживается от близости Коли, и я укоряю себя: неужели Б.С. — прав, я его — для кого-то оставлю?

Вдруг что-то теплое тихо и бережно касается моей щеки: губы Коли? Я тихонечко отстраняюсь, перекладываясь подальше. Сердце бьется — испугом и недовольством: этого я не хотела. И как он посмел? Но я ничем не выдам себя — пусть поймет сам. Я ложусь иначе, точно устав — так. Огни Старого Крыма.

Но Коля понял. Он взволнован и начинает намеками издалека — извинение. Я делаю недоумевающий вид. Но мы уже приехали. Усталые, все сходят с мажары, разминаются. Избегнув Коли, я слезаю с помощью Макса. Как дружески теплы и добры принимающие меня руки!

Он уходит к дому, стучит — там уже спят? Коля стоит в полутьме передо мной и — на мое длящееся изумление — в чем дело? о чем он? — начинает — видимо — думать, что, может быть, он в темноте ошибся, вместо моей щеки тронул губами (полную!) руку Макса? Мгновенно поняв это, я потешаюсь вовсю: мщу за поцелуй — продолжаю не понимать. Но когда он, мне поверив, допустив возможность ошибки, только хочет облегченно вздохнуть, что он меня не обидел, я, вдруг сменив тон и засмеявшись недобро, в лицо, отвечаю ему, что он плохо во мне разобрался — и на мажаре, и здесь.

— Есть разные люди, — говорю я. — может быть, на моем месте другая поступила бы с вами иначе! Но мы с Мариной стоим в жизни с опущенными, и только опущенными руками! Мы принадлежим, Колечка, к тем, кто, — я на минуту запнулась — и по лицу не дают, и на шею не бросаются! — И так дав по лицу, я повернулась и пошла к дому, где уже раскрылись двери, принимая поздних гостей.

Огни Старого Крыма. Уже раскрылись двери, принимая поздних гостей.

– Входите, входите, пожалуйста! – кричал добрый низкий женский голос. – Добро пожаловать! Мы, Макс Александрович, по правде сказать, гостей уложили и с Николаем моим Ивановичем спать залегли, но – что вы, что вы – мы рады дорогим гостям, милости просим!

"...В доме зажигались лампы, фигуры вставших кидали длинные тени навстречу нам, входившим. Через полчаса на столе уже кипел самовар и уничтожалось угощение, а еще через час, к середине ночи, был в доме разгар музыкального вечера: «Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали» и маленькая, незаметная, некрасивая хозяйка дома пела нам старинные романсы. Несравненный, еще не начавший увядать в глуши и забвении голос ее, редчайшего тембра и силы, низкий, в котором слились мощь и нега, полнил дом, тонущий в музыке все глубже и глубже, пока из глубин ночи не вспыхнул рассвет и не начал новую ворожбу над нами, не хотящими спать. «Ночи безумные…» пела она, маленькая певица с неповторимым голосом – Олимпиада Никитишна Сербинова, и сколько нас было – внимали ей так, как внимал бы Театр оперы. Голос пел. Он поднялся громом, он плыл грозой в наши распахнутые, как окна, сердца, и там, за пределами дома и сада, ночь внимала ему, приникнув к окну, слушая «Ночи безумные…»..".

Из книги
Анастасия Цветаева
Воспоминания. Изд 2008 г.