Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 9
ФЕОДОСИЯ. ПЕТР НИКОЛАЕВИЧ ЛАМПСИ. СТАРЫЙ КРЫМ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Мы слушали старинные романсы под гитару, и теперь — рассказ Петра Николаевича о его родной сестре, пожилой учительнице музыки.

— Ай-яй-яй, Лёля! Вы не представляете себе, этого никто не может себе представить, ха-ха-ха! Какой человек моя
сестра Лёля! Это — антик, настоящий антик! Она, может быть, еще придет, и вы ее увидите! Таких больше не-ет, как Лёля! — он закатывается смехом, его лицо краснеет, глаза (греческие маслины) сужаются.

— Уверяю ва-ас, нет!.. Лёля может довести до истерики — каждого... ха-ха-а! Девочкой она подбегала к прачке — у нас была дома прачка, — застенчивой скороговоркой о богатом прошлом: — Лёля подбегала к ней и тоненькой веточкой трогала ее чуть-чуть — и отбегала. Та оборачивалась, а Лёля уже с другой стороны — веточкой ее толк — и отбежит! Она могла повторять это полчаса, час — а прачка из себя выходила, стирать не могла!

— Вы не подумайте, что Лёля была дурная, — нет, очень добрая... Она вам все отдаст! Но в ней был какой-то один нерв не в порядке, и им она изводила. Потом, на Бестужевских курсах, она нашла себе темы для недовольства и стала самой ярой суфражисткой. Лёля, ха-ха! Да она, наверное, сейчас придет! Никому от нее не было покоя, от Лёли. О, она никому не спустит! Когда она вышла замуж за писателя Потапенко — он тогда был модный писатель!

— Как?! Замужем за автором романа «Генеральская дочка»? — с живейшим интересом спрашивает Сережа, и его глаза лучатся смехом. А Коля уж прыскает — в уголке дивана.
— Ну да, ну да. Он, он!
— О, вы бы видели эту свадьбу! От нашего дома до самой церкви — тут, недалеко отсюда — вся улица была устлана цветами, Лёля шла в белом атласе, а ее шлейф несли, такой — ха-ха-ха! — был длинный!.. Моя сестра Лёля — я должен сказать вам — очень оригинальная была девушка, она не хотела замуж, она презирала мужчин. Но модный писатель — что делать! Однако когда свадебный пир был кончен и молодые остались одни...
— Петр Николаевич, вы бы постыдились! — раздался голос Коли. Петр Николаевич застеснялся. Но юмор брал верх.
— А что я такое говорю? Я, кажется, ничего... Ну, так вот...

Лёля ушла во вторую комнату — и заперлась от мужа, то есть она хотела запереться, но что-то у нее с дверью не вышло, и она наставила друг на друга — ха-ха-ха… — Петр Николаевич замахал руками, отмахивая смех, — всё... всю мебель: комод, стулья... и все это держала перед дверью с такой силой, что Потапенко, ничего не понимая, должен был напрячь все свои силы, потому что она еще и кричала не своим голосом! Он думал, что с ней что случилось... стулья гремели... Потапенко так испугался... О, вы не знаете моей сестры Лёли...

Марина заливалась, я — тоже, страстно желая прихода этой Лёли, на Сережу было трудно смотреть — я не знала, что он способен так смеяться — совершенно как мы обе, как мы до сих пор всегда только вдвоем смеялись, с детства, без сил остановиться.

Смех — это была стихия, и в нашем смехе только мы две так понимали друг друга. Другие смеялись по-другому и от другого. Но вид Сережи, смеявшегося еще более неудержно, чем мы, рушил нас еще глубже в смех. Петр Николаевич снял феску, и под ней совершенно нежданно оказалась круглая, бритая, блестящая, как биллиардный шар, голова, и его черные греческие брови были гомерически смешны рядом с этой голой головой, которую он вытирал платком — в новых раскатах смеха. Мы покатились со смеху, задыхаясь в нем. Я сползла с дивана на пол. В эту минуту открылась дверь и в комнату вошла маленькая женщина — вся из морщинок, улыбок, в соломенной старомодной шляпке, с ридикюлем, в тальмочке с лентами — живой гротеск! И, увидев нас, смеющихся, восторженно рассы.палась бисерным смехом, еще более безудержным, чем наш!..

Она стояла, смотрела на нас и заливалась самозабвенно до того смешным смехом, так махала зонтиком и крыльями тальмы, лицо ее выражало такое ликованье, а звук смеха так походил на визг, вновь и вновь из нее рвавшийся, что я почувствовала, что сейчас — лопну!.. Но она взмахнула руками, зонтом, тальмой, шляпкой, внезапно появившейся папкой нот — и с последним взвизгом выбежала из комнаты...

— Моя сестра Лёля... — прорычал, падая в кресло, Петр Николаевич.

"...Но когда дверь снова открылась и вновь появилась причина нашего смеха с новыми улыбочками, уже несколько успокоившаяся за дверью, на лице ее брата отразился испуг, смех сгас и, предчувствуя допрос, он сказал с напускным весельем:

— Вообрази, Лёля: Ася — ей шестнадцать лет — понимаешь? — говорит, что делать ей на свете совершенно нечего и что «не дольше же двадцати шести лет я проживу на земле»!

И, впадая ему в помощь, я:

— Еще десять лет! Это же очень много... По моему опыту...

— Ха-ха-ха! — умиротворенно хохотал Петр Николаевич. —  Шестнадцать лет! «По моему опыту»... — И было ясно по восторженности его лица, что я попаду в его тетрадь с перлами.

Теперь они заливались дуэтом, брат и сестра. Но восторг отразился и в лице Лёли, готовой снова рассыпаться в визг и улыбки, и, превозмогая смех, он чинно сказал:

— Позвольте представить вам мою сестру — Елену Николаевну Потапенко. А это, Лёля, друзья Максимилиана Александровича — Марина и Ася Цветаевы и Сережа Эфрон. И, извиняясь, что его голове холодно, он надел феску. Уже шла за нами Вера, и мы встали прощаться — спешить в Коктебель...".

Из книги
Анастасия Цветаева
Воспоминания. Изд 2008 г.