Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 11
ПРИЕЗД БОРИСА. ЧТО ТАКОЕ МЕССАЛИНА. ВЫЗОВ НА ДУЭЛЬ. НАШ ОТЪЕЗД
начало::02::03::окончание::содержание

Они оба становятся ближе к нам – и мы говорим в унисон, говорим и торопимся, заглушая первый звонок… Заката уж больше нет в небе. На лицах Сережи и Бориса сейчас то же выражение удивления, поглощенности, которое бывает у людей, присутствующих при чем-то чудесном: два голоса – явно же с двух сторон! Но это же один голос, одни интонации – справа как слева, – какой-то разветвившийся голос… Но и больше: кто сказал, что они непохожи, Марина и Ася? Да, разные, – но ведь это тоже лицо глядит на них из обоих лиц (чуть застенчивое читать перед ними двумя, так, в первый раз, при прощании, после целой жизни в этих стихах; сейчас – второй звонок, за ним – третий). Но их – тех, обоих – н е т на перроне? Где они? в каких измерениях? И хочется мне вспомнить слова русской песни – они ее вспомнят когда-нибудь!

На заре туманной юности Всей душой любил я милую… (Это – второй звонок?)

…Мы ходим снова по перрону, томительно ожидая конца, возбужденные вокзальной суетой – и ее не замечая. Начиная и не кончая фразу, волнуясь, смиряя волненье, глядя на них двух – и видя лица друг друга. В унисон: Ася! Марина! – а помнишь? Третий звонок!

– Ася! Ваш поезд когда отходит? Уж через час? Пиши!..

Рукопожатье. Мы никогда не целуемся. – Трехпрудному передай привет!

…Они уже сели в поезд, сейчас третий звонок! Какой ужасный шум на вокзале! Вот они у окна, две головы рядом, выше – Сережина, ниже – Маринина, – и оба они что-то говорят нам, вперебивку, усиливая голос и ускоряя слова, а мы – уже от них отделенные – только что были вместе! одно целое! кем-то расколотое – стоим и на них смотрим, – они уже недосягаемы для нас…

Мы навсегда запомним, как они стоят, плечо к плечу, картина художника, отъездом вставленная в окно вагона в рембрандтовских свете и тени. Кончена наша, вдвоем, жизнь. Кончена!.. Марина переводит взгляд на Бориса. Неведомого, кому меня отдает.

Но поезд уже идет – и мы идем тоже, и он ускоряет свой шаг – и мы ускоряем свой, но он спешит в своем ускорении, и мы, чтоб не отставать, начинаем бежать. Словно срезало: все, что в тех, недосказанных, – переходит в один бег, все легчающий в отрывании от перрона, все крепчающий, – это уже не бег, а полет! Каток, вспомни нас. Патриарший, – не мы ли неслись, даже глаза закрывая, плечо к плечу? В раме окна что-то изменилось в картине – тревога, что мы так бежим? Знаки нам? Не бойтесь! Ножи норвежских коньков невидимо под нами, – и ведь открыты глаза…

Отрываемся! Они – улетают! Их отнимает даль, в которую и мы мчимся, уже не видны лица, окно стало частью вагона, -но они еще видят нас, может быть?! Мы летим! Не сдаемся! Двойное неприятье преград, невозможностей – не перрон, не вокзал! Полет в прощанье! Вагон уже стал частью поезда… и вдруг все отрезало! Пустота, свет, последняя стенка вагона и колесный стук!

Кто-то схватил меня за руку. Еле дыша, я с разбегу стала, сжав Борисову руку. Впервые! Мы стояли у самого края перрона! Еще миг – и мы оба с него… Через час и мы покинули Феодосию. Без проводов, вдвоем – в ту даль.

Стоишь у двери с саквояжем,
Какая грусть в лице твоем!
Пока не поздно, хочешь скажем
В последний раз стихи вдвоем!

…Пусть повторяет общий голос
Доныне общие слова,
Но сердце на два раскололось,
И общий путь – на разных два.

…Пора. Завязаны картонки,
В ремни давно затянут плед,
Храни, Господь, твой голос звонкий
И мудрый ум в шестнадцать лет!

Когда над лесом и над полем Все небеса замрут в звездах, Две неразлучных к разным долям Помчатся в разных поездах. Так Марина описала тот день.

"Сильнее гул, как будто выше — зданья,
В последний раз колеблется вагон,
В последний раз... Мы едем...
До свиданья,
Мой зимний сон!..

Второй звонок... Мы стоим перед дверью вагона, томительно ожидая, страшась, возбужденные вокзальной суетой, но ее не замечая. Начиная и не кончая фразу, волнуясь — смиряя волненье, глядя на них двух, видя лица друг друга. Голос Сережи:

— Мариночка! Еще одно!

Марина — мне, тихо:

— Скажем «Маме!».

Я, взволнованная ожиданием звонка:

— Успеем?..

Мы доканчивали последние строки, когда раздался третийзвонок!..".

"...Мы навсегда запомним (Борис, запомните?), как они стоят, плечо к плечу, — картина художника, отъездом вставленная в раму окна вагона, в рембрандтовской игре света и тени. Сережа — узколицый, большеглазый.

Полный рот его улыбается доброй улыбкой, взгляд обнимает нас, остающихся, — сейчас рванется и двинется поезд. Маринины золотисто-русые (как выгорели от солнца!) короткие кудри! Глаза! На меня глядят, немо. Скорее угадываю их, чем вижу, Маринины светло-зеленые глаза. Смелые в этот час и все же еще застенчивые — кончена наша, вдвоем, жизнь! Переводит взгляд на Бориса. Неведомого, кому меня отдает.

...Только потом лягут стихотворные строфы!..".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года